Глава 30

И они побежали. Спаситель, как же они бежали! Быстрее ветра, быстрее пули!

Но их догнали. Точнее — догнал. Хозяин обоза, низенький, толстенький, он мчался на своих коротких ножках, не разбирая пути, перескакивая мелкие ямы, проламываясь сквозь редкие кусты, словно пестрое кругленькое ядро.

— Постойте, меня подождите!

Не сразу, но Аблемарл остановился. Уже когда купец почти подбежал, граф вытянул руку, останавливающе подняв ладонь.

— Стойте. Все стойте, давайте передохнем.

И в этот момент из недалекого кустарника прозвучали еще три выстрела. Две пули просвистели рядом с де Сент-Пуантом, а одна попала в бок купцу, прошила насквозь, вынося с собой кровь и куски мяса.

— Бежим! — вновь скомандовал Аблемарл.

Впрочем, мог и не командовать — молодые люди сами рванули к недалекому лесу. Графу оставалось лишь догонять. Хромая, скрипя зубами, стараясь не упустить из виду.

Добежали до леса, и дальше, вперед. Вглубь, в чащу. Де Сент-Пуант лишь автоматически отметил, что солнце светит в левый глаз.

Остановились… да кто знает, когда остановились. Рвется из груди сердце, усталость сводит натруженные ноги, не хватает воздуха, мелкими ветками в кровь исхлестаны лица. Может быть, это длилось час, может быть — два, может быть — десять минут.

Вот, наконец, залитая солнцем поляна. Тепло, светло, мягкая трава, в которой белыми, желтыми и фиолетовыми вспышками мелькают первые подснежники. Все, сил больше нет.

Трое свалились, глядя вверх, в голубое небо. Такое чистое, такое равнодушное. К усталости, к боли, к смерти. Ему все равно, оно прекрасно несмотря ни на что.

Руки сами по себе ощупывают траву, находят листья кислицы и дикого лука, тянут из в рот. Их много, они помогут прийти в себя, хоть как-то восстановить силы.

Судя по солнцу, путешественники пролежали около часа, когда Аблемарл скомандовал подъем. Именно скомандовал, словно солдатам. И это тоже успокоило — если есть командир, то не надо волноваться, не надо думать. Выполняй команды, и все будет в порядке. Ему, командиру, виднее.

— Идем параллельно кромке леса, ищем хоть какую-то дорогу. Туда, — он показал рукой.

— Туда, — де Сент-Пуант показал немного в другую сторону. — Мы пришли оттуда. — Снова показывает, но уже в другую сторону. И вовсе не в ту, откуда они вошли на поляну.

— Умеешь ориентироваться в лесу? — спросил Аблемарл.

— Хорошие учителя были.

— Тогда и веди. Идем на север. Первым делом ищем дорогу. Потом — какого-нибудь селянина, который объяснит, где мы находимся и что здесь вообще происходит. Или ты уже знаешь?

Вместо ответа, де Сент-Пуант просто пошел в выбранном им направлении. Перед этим бросил взгляд на Элис, мол, как ты? Та, в сыром боссе, из-под капюшона которого буквально торчали спутавшиеся волосы, в платье с изодранным подолом, с осунувшимся лицом и блестящими от усталости глазами, уверенно кивнула. Выдержу, не подведу. Отлично!

Пошли. Обходя намертво сросшиеся кусты, перелезая через упавшие полусгнившие стволы, перепрыгивая через рытвины, выдранные корнями упавших деревьев. Медленно. Тяжело. Долго.

Несколько раз пересекали натоптанные тропинки, недолго шли по ним, пока де Сент-Пуант не сворачивал в сторону: «Это не люди, звери проложили». Но вот, наконец, нашли и дорогу. Тут уж ни у кого сомнений не было — здесь не только люди ходили, но и телеги ездили. Когда-то, потому что прямо посередине дороги росло дерево. Липа. Высокая. И чуть дальше, и еще дальше.

Что же, даже заброшенная дорога должна куда-то вести, иначе, зачем ее было прокладывать?

Аблемарл решил идти на восток, в сторону основного тракта. Засада, напавшая на обоз, осталась гораздо южнее, так что особых страхов не возникло, но осторожность никто не отменял. Граф направил де Сент-Пуанта, как показавшего уже свое умение ходить по лесу бесшумно, вперед, метров на сто. Сам пошел с Элис сзади, стараясь не шуметь. Ну, насколько у них получалось, здесь все же не городские улицы — пусть и грязные, но ровные и не усеянные сухими ветками.

А вот де Сент-Пуант действительно, скользил бесшумно, словно рысь — такому невозможно научиться не то что за месяц — за год. Сказалась служба в пикардийском корпусе. Пусть при штабе, но каждую свободную минуту юный виконт старался проводить среди разведчиков, успевших чему-то научить мальчишку.

Вот он остановился, предупреждающе поднял руку. Аблемарл и Элис замерли. Жест ладонью, призывающий сидеть и ждать — они сели на упавшее дерево. Не споря. В лесу главный тот, кто знает лес.

Прямо на дороге, метрах в пятидесяти расположились четверо. По виду — крестьяне, но крестьяне вооруженные. Вилы стояли прислоненные к дереву — они что, в лес сено ворошить пришли? И устроились грамотно, сразу за поворотом дороги. Если б де Сент-Пуант был хуже обучен, вышел бы прямо на них, здравствуйте, мол, не нас ли ожидаете?

Но, поскольку разведчики в свое время обучили его хорошо, почему бы не воспользоваться ситуацией? Полежать, отдохнуть и, главное, послушать.

—… надоело. — Он услышал только конец фразы, сказанный особенно громко. Ничего, аккуратно подобраться поближе, тихонечко… эту веточку отодвинуть, эта — слишком большая — обползти, не торопиться… да, здесь будет в самый раз.

— Не видать нам награды, хрен здеся кто пойдет. Одно слово — демонова дорога.

Говорили на галльском, но с жутким фламандским акцентом, безбожно коверкая слова. Во время недавней войны де Сент-Пуант к такому говору привык, но все равно приходилось вслушиваться, что-то даже додумывать. Получилось примерно так.

— Да ладно, Роб, оне ж не местные, откель им про мертвую деревню знать? А тута хоть заросшая, но дорога, авось и сунутся с дуру.

— Если сунутся — я за ними ни за какие деньги не пойду, — ответил первый голос. — Хотите сдохнуть — без меня идите. Нету там жисти.

— Погодь, Роб, ты ж сам с той деревни. И ничего, живой, женился вон, троих оглоедов настрогал, с тех пор как оттуда съехал.

— Дык то-то же. Вовремя съехал. Мы как увидали, чо та девка наворотила, дык всей деревней свалили. Взяли скотину, пожитки, какие на телегу поместились, да и дали деру. И боле туда ни-ни, ни ногой. Никто из наших.

— А она как вообще, девка-то, в смысле… подержаться там или прижать где?

— Марта? Да так-то справная была. И на морду, и в теле. Уважительно так говорила, да и на парней поглядывала, а как ж? Естество, оно ж свово требоват.

— Небось подкатывал к ней, а?

Роб шумно высморкался, смачно харкнул.

— Дай горло промочить, совсем заморочили. — Что-то булькнуло. — Чо пристали? Не было у нее ни с кем ничего. Так-то, может, кому и дала б потихоньку, но ее папаша… или не папаша он ей — ибо не схож ни волосом, ни ваще? Но строгий. И ни с кем, почитай, не общался, только «здрасьте» да «пока». Как-то мужики, человек пять, может боле, ну как обычно, выпили, да решили его поучить, чо он в самом деле? Дык он их как котят, отделал так, шо оне неделю, как раки беременные, ползали. С лавки до очка и назад. Так что с ними обоими народ не связывался, не. На хрен это счастье.

— И чо, видал, как они колдовали? — спросил кто-то молодой. Это если по голосу судить.

— Так-то нет, не водилось того за ними обоими. Грамоте он ее учил, это да. Книжки разные там. Я ж не знаю, у нас грамотных отродясь не было. Так, деньги да скотину посчитать, это да, а чтоб книжки читать, это нет. Зачем? Только время тратить. Да, еще учил палкой махать, вроде как мечом блаародным, да из лука стрелять. Вот тут, братцы, скажу я вам, было на чо поглядеть. Стреляла девка классно, с полсотни шагов как-то зайца подстрелила. Ей-ей не вру, сам видал.

— Так ни разу и не колданула? Ни она, ни этот типа папаша?

— Не, если б чего было, у нас бы сразу все узнали, вы ж знаете, как в деревне — на одном конце пернешь, на другом обсуждают. Как громко да далеко ль воняло. Не, до того, как те рейтары к нам заявились, ничего такого за ними не водилось.

— А как там было, расскажи! — с придыханием спросил молодой голос.

— Да я уж сколько раз… — Роб, как всякий уважающий себя рассказчик, помялся, поотнекивался, потом прочистил горло и начал. Поставленным голосом, без заминок. Видимо, за годы рассказ был отшлифован до буквы, до запятой. Которых он, однако, не знал.

Стояла средь лесов да болот глухая деревенька. Часть болот крестьяне осушили, получились поля добрые, урожаистые. А по краям — выпасы для скотины, с травой высокой да сочной, как раз то, что коровы любят. А еще дорога через ту деревеньку проходила. Удобная — если кому из Ипера в Дюнкерк надо ехать, аль наоборот, то по ней самое то путь срезать. Тоже какой-никакой прибыток. Вот эта самая дорога, где сейчас сидим.

Получилось так, что двадцать лет назад в ту деревушку приехал мужчина с девчушкой. Договорился со старостой, наверняка что-то заплатил… хотя… платить за право жить той в глуши… но, короче, поселился. Тогда как раз померла одна баба, старая да бездетная, вот в ее хоромы новые селяне и въехали.

Покосившийся дом мужчина подправил, пристроил хлев, привез из города телят, да и занялся ими. Творог делал, сыры, да такие, что в том же Поперинге, да и в самом Ипере их с руками отрывали, только привези.

Но сам в города не ездил. Отдаст, бывало, кому, кто в город едет, потом от него деньги получает. Не все, понятно, но народ за поездку по-божески брал, чтобы не обидеть. Тут как — раз обманешь, так с тобой и работать не будут. Возить хорошие сыры — дело несложное, но доходное, желающих — вся деревня.

Так и жили они с дочкой… или не дочкой? Уж больно непохожи были. Он-то черный, как смоль, а у ней, у Марты, волос светлый. Не белый, как иногда бывает, но и не темный. И лицом не такая, вообще не похожа.

Но гонял ее мужчина крепко. Только не как наших деревенских девок: чтоб и в поле, и у печки без дела не сидела. Хотя по дому да со скотиной помогала, тут уж как водится. Но еще и грамоте учил. Книг у них в доме было — страсть сколько. Вот по ним и учил. Уж как ее бабы жалели, бедную. И вечно она пишет что-то — гуси у них завсегда были, их специально для перьев держали. А коль не пишет, так читает. Или возьмут палки оба, да махаются, быстро так, глаз углядеть не успевает.

Деревенские-то парни тоже подраться не дураки и дрын какой в руки взять, особливо ежели из-за девки, но с этими предпочитали не связываться.

Мужчина-то еще крепкий был, поговаривали, что охаживал он местных баб, но аккуратно, на горячем его ни разу не поймали. Только у мужиков как заведено? Было — не было, а морду набить надо. Даже если и не за что, так для острастки. Но этого стороной обходили. Один раз попробовали, огребли по первое число и с тех пор все.

Да и парни к Марте особо не лезли. Так, переглядывались, конечно, но не более. Ясно ж было — полезешь с баловством — без ног останешься. А по серьезному, типа замуж взять, так богатством не вышел. Они-то к тому времени хорошо зажили. Дом большой, крепкий, мужики да бабы некоторые уже на них работали — так выгоднее получалось, чем самим на себя в поле корячиться.

Вот. И шло бы все так и дале, но лет десять назад словно сглазил кто деревушку. Тот год, он точно словно проклятый был. Поговаривали, что демон спустился на землю да решил в тех местах прогуляться. Хотя чего демону в болотах делать? Но солнца в тот год почитай и не видели, все дожди да дожди лили, дороги так развезло, что в город редко выбраться удавалось, только когда хоть немного земля подсохнет.

Вот в один из таких дней и приехали в деревню рейтары. На здоровенных конях, разодетые все такие, со шпагами да пистолями. Народ сперва повылез, на диво редкостное полюбоваться, а как те первый раз стрельнули, так вновь по домам попрятался.

Значится, рейтары к дому этих, мужчины с Мартой, поехали — дом-то, считай, на отшибе стоял. Ну и стали в дом стрелять. Может сперва о чем и поговорили с хозяевами, этого деревенские не слыхали, но стрелять начали много так. Подъедут к забору, им ж с коней через забор видно все, стрельнут из пистолей и назад, снова заряжаться.

А из дома в ответ стреляют. Редко, но в двоих мужчина попал. Тогда рейтары разозлились, к забору подъехали, да прям с коней через забор перемахнули. Что уж там во дворе было, никто не видел. Только видели, как Марта на крышу выскочила, да давай из лука стрелять. Быстро так. Но рейтары в ответ не стреляли. То ли все, что было, выстрелили, то ли пожалели дуру. Во дворе тихо стало, хотя раза три кто-то и вскрикнул, наверное, эта бешеная в кого попала.

Потом увидал народ, что пятеро, ей-ей пятеро, сам видал, на крышу забрались, Марту схватили, разложили, как полагается, ноги развели. А чо, дело для баб привычное: пришли солдаты — обслужи, сопротивлялась — вдвойне обслужи. А она вона как, из лука их, наверняка и попала в кого.

Вот что они там делали, точно видно не было, только орала девка невозможно, словно резали ее. А, видать, и впрямь резали… но об этом погодя.

Вот, значит, орет она, блажит во все горло. А потом как полыхнет! Не, не огонь. Что-то, как радуга, яркая такая над домом поднялась. Только обычная радуга она как, подковой встает, а тута как купол какой расти начал. И все живое, что внутрь попадало, мертвым становилось. Трава, рейтарские лошади. Наши как увидели такое дело, деру дали. Когда все кончилось, вернулись, а в деревне страсть, что творится. У соседей, кто ближе к ним жил, вся живность сдохла. Да добро б если просто сдохла — так ведь сгнила! Мясо осклизло, с костей сползло, словно трупы месяца три пролежали.

И эта, Марта, из дома выскакивает, плачет, о помощи просит. А сама… братцы, я такой страсти отродясь не видал. Лицо в кровище, но шрамы уже затянулись. Только один черт, уродиной девка стала — рожа перекошена, изрезана вся, нос в лепешку смят. Только глаза и губы человеческими остались. Народ бы ее, ведьму жуткую, камнями закидал, но страшно — вдруг еще по ком так же вдарит. Сказали, чтоб убиралась, да и все. Лошадь просила, отца схоронить, но и тут ей отказали. Сама на плечах тело отнесла, как не сломалась только, да и закопала. Знак спасителя с тела сняла, как водится, чтоб потом в церкви отпеть. Дура. Какой поп от колдуньи тот знак примет? Хотя, если далеко где…

Ну, на том и кончилось. Она ушла, токмо котомку, кинжал на поясе, да лук со стрелами с собой унесла.

А там и мы все собрались да кто куда разъехались…

— А что, — перебил рассказчика молодой голос, — неужто никто не попытался в том доме пошарить? Ведь богато, говоришь, жили, наверняка, было там чем поживиться.

Роб солидно хмыкнул, послышался шлепок, похожий на подзатыльник.

— Не перебивай старших. Пошарить! Как же, нашлись умники, меня еще с собой звали. Хвала Спасителю, отказался я. И те, что пошли… они из дома еле выползли, да прямо там, у порога, и померли. На глазах у нас гнить начали. Воняли! Жуть как. Мы их там и оставили. Даже хоронить не стали.

Да, а об Марте с тех пор ни слуху, ни духу. Мы так решили — она в лесу сдохла. Бабы сказывали, что встречали ее на этой самой дороге, когда в верхние болота за клюквой ходили. Но уже призраком. Прозрачная, над землей скользит, руки тянет, словно просит о чем — страсть. Потому никто сюда и ни ходит никогда. И я дале не пойду, да и вам не советую. Потешил я вас? Тогда дайте горло промочить. Да не спешите пить сами — менять-то нас еще не скоро придут. А пока передайте-ка бутылочку…

Вновь раздалось характерное бульканье, после чего разговор горе-засадников скатился на урожаи, погоду и прочие крестьянские заботы.