Глава 9

Шарлотта

— Не представляю, каким нужно быть идиотом, чтобы такое написать, — Джон отшвырнул газету в сторону, а Ричард тактично кашлянул. Молодой человек взглянул на меня и слегка покраснел. — Прости, Шарлотта.

В нашей художественной мастерской мы еще вчера договорились называть друг друга по именам, и, признаться честно, это мне нравилось. Никаких тебе официальных «мисс Руа», «мистер Фард» и «мистер Рэнгхольм», никаких отстраненных взглядов, каменных лиц и напускной вежливости, за которой непонятно что скрывается. Все просто и легко.

Если бы все было так просто и легко.

— Ничего страшного, — я махнула рукой и тыльной стороной запястья заправила выбившуюся из прически прядь за ухо. — Что там написали-то?

Джон скривился.

— Очередное дерь… Прости, Шарлотта.

Ричард расхохотался.

— Джонни у нас известный сквернослов, но кажется, ему придется справляться с этой вредной привычкой. Иначе весь день будет повторять как заведенный: «Прости, Шарлотта».

Джон ткнул его локтем в бок: точнее, попытался, потому что Ричард увернулся и, хохоча, направился к разложенному на полу эскизу. Темноволосые, невысокие и коренастые, они были чем-то неуловимо похожи. Возможно, из-за того что слишком долго работали вместе, переняли друг у друга повадки, жесты и даже отчасти мимику. Если не присматриваться, мужчин можно было бы принять за братьев. Ричард старший, а Джон младший.

Улыбнулась собственным мыслям, подняла валяющуюся на полу газету и развернула. Впрочем, долго на моем лице улыбка не продержалась, померкла, стоило увидеть заголовок.

«Скандальная труппа, поджав хвост, бежала из Лигенбурга»

Пусть я и знала, что ничего хорошего там уже не увижу, все равно зачем-то продолжала читать.

«На прошлых выходных случился грандиозный конфуз: спектакль «Лацианские страсти», который давала приезжая труппа, был встречен энгерийцами очень и очень холодно. Неудивительно, ведь тема, которая в нем поднимается, в любом приличном обществе достойна осуждения и порицания.

В этой бесстыдной пьеске рассказывается о гулящей женщине, которая мало того, что согласилась стать содержанкой, так впоследствии еще и изменяла мужчине, вынужденному взять на себя бремя заботы о ней. Разумеется, оправдывать подобное поведение со стороны мужчины было бы с нашей стороны ханжеством…»

С губ сорвался смешок. Я подавила желание отшвырнуть газету, как это только что сделал Джон: ханжеством в этой статье была пропитана каждая строчка. Тем не менее из какого-то чистого упрямства я продолжала это читать.

«Достойным финалом для такой мерзости стало бы раскаяние или гибель распутницы, чей образ жизни порочит каждую достойную женщину, вынужденную смотреть этот ужасный фарс…»

Да, вне всяких сомнений каждую достойную женщину в зрительном зале просто гвоздиками к креслу приколотили, ну или малярным клеем приклеили. Другого объяснения, почему они просидели до конца спектакля, я найти не могла.

«Разумеется, весь высший свет и прочие зрители были шокированы подобным, поэтому аплодисментов горе-актеры не дождались. Единственную попытавшуюся встретить этот позор овациями быстро вывели из залы, чтобы избежать позора».

Отшвырнуть, говорите?

Теперь мне захотелось разорвать эту газету на мелкие клочки и затолкать написавшему это журналисту в… В то место, на котором он сидел, когда сочинял эту пафосную мерзость.

— Шарлотта, у тебя выражение лица какое-то кровожадное, — заметил Ричард, который дорабатывал верхнюю часть фасада.

— А я говорил: не читай, — хмыкнул Джон, растушевывая оконную раму.

Еще немного, и я начну выражаться не хуже него, поэтому глубоко вздохнула и мило улыбнулась.

Пробежала глазами последние строчки:

«Маэлонские развратники уносили из Энгерии ноги под свист и улюлюканье. В гостинице, где они остановились изначально, им отказали в номерах, пришлось перебраться в место подешевле и попроще, чьи владельцы были не столь щепетильны. На следующее утро они уехали дилижансами, не дожидаясь поезда.

Пусть эта история станет хорошим уроком всем тем, кто…»

Я услышала какой-то странный звук и не сразу поняла, что газета развалилась на две части. Точнее, я ее разорвала: это выяснилось, когда я перевела взгляд на неровные половинки.

— Туда ей и дорога, — фыркнул Джон. — Этой макулатуре. Пойдем лучше эскиз делать. Скоро Стейдж явится, а мы тут чаи гоняем.

Швырнула «Светоч» в корзину для мусора и поднялась, следом за коллегой.

Чай мы и правда пили, здесь такое не возбранялось. С очень вкусным печеньем, которое испекла жена Джона, и пирожками, которые готовила мама Ричарда. Последнее вообще пришлось очень кстати, потому что проснулась я абсолютно без аппетита и завтракать дома не стала. Вчера вечером думала, что засну, стоит мне остаться одной и накрыться одеялом, вот только этим мечтам не суждено было сбыться. Мисс Дженни пришла убаюкивать меня теплым мурчанием, но убаюкалась сама. Я же еще полночи ворочалась с боку на бок, пытаясь уложить в голове все случившееся.

Укладывалось оно плохо.

Эрик вел себя так, словно происходящее было для него абсолютно естественным. Естественно задрать мне юбки и приказать молчать, естественно прервать ласки и вернуться к занятиям, как ни в чем не бывало. Нежность и жесткость, а если уж посмотреть правде в глаза — жестокость, свет и тьма переплетались в нем таким причудливым образом, что понять какой он настоящий, просто не представлялось возможным.

Любые попытки поговорить о нем пресекались и откладывались на потом.

Взять хотя бы тот случай в театре, когда я попыталась расспросить его о странном поведении де Мортена. Почему они смотрели друг на друга, как два зверя, подобравшиеся перед прыжком. Хотя нет, герцог больше напоминал охотника, опытного и знающего гораздо больше, чем остальные. Не считая мишени. А мишень в ту минуту сжимала пальцы на трости, внутри шафта которой скрывалось от посторонних глаз смертоносное лезвие.

— Шарлотта, ты сегодня все утро в облаках витаешь, — заметил Ричард.

— Влюбилась, что ли? — поддел Джон.

Что?!

— Да точно, у моей сестры такой же взгляд был, когда она с будущим мужем познакомилась, — заметил Ричард. — Все время о нем думала.

Ну… надеюсь, у его сестры не было таких вопросов, какие сейчас возникали у меня.

И очень надеюсь, что ее будущий муж не собирался ее наказывать.

«За одно это тебя стоило бы выпороть».

Резкий, хлесткий, разрывающий воздух удар бамбукового стебля.

Он что, реально этого хочет?

Хочет проделать это со мной, и чтобы я считала удары?

Рука сама потянулась к подколотой на платье броши, точнее, связующему артефакту. Алаэрнит лежал в ридикюле, надевать его в мастерской я не решилась: не дай Всевидящий испачкаю. Даже думать не хочу, что за такое полагается, я же так небрежно отношусь ко всему, что он мне говорит! И выдает, высочайшей Орманской милостью.

А я должна слушать, внимать и подчиняться.

На последней мысли к щекам прилила кровь, я решительно запахнула халат и занялась делом.

— Эй, ты обиделась? — Джон легонько коснулся моего плеча. — Мы же не со зла. Не хотели тебя смутить, слышишь?

— Прости, Шарлотта! — громогласно заявил Ричард.

Так возвышенно и скорбно, что мы не выдержали и расхохотались.

Даже я, хотя мне в общем-то было не до смеха. С утра кусок в горло не лез именно из-за предстоящей встречи с Эриком.

Его слова: «Сегодня тебе можно все», — до сих пор отдавались дрожью во всем теле.

А завтра?

То есть уже сегодня, которое неумолимо приближалось, с каждой уходящей в прошлое минутой. Утром я так переволновалась, что едва не забыла шляпку, о ней мне напомнила Сюин. Не говоря уже о том, чтобы рассмотреть свой новый дом, он сливался перед глазами в череду небольшого холла, уводящей на второй этаж лестницы, коридора и дверей. Впрочем, дверей было не так много: в отличие от особняка Эрика, этот казался совсем крохотным. Ванная комната была одна на этаж, а отведенная мне спальня показалась светлой и уютной.

Удивительно, но здесь я чувствовала себя спокойно.

Насколько это вообще возможно.

— Не обиделась, — решила сменить тему. — Просто эта статья…

— Так ты о ней думаешь? — хмыкнул Ричард.

— Не о ней. О людях, которых выгнали из страны ни за что.

— Почему же ни за что? Они просто осмелились показать Энгерии историю запретной любви. Общество такого не прощает.

— Общество у нас вообще мало что прощает, — заметила я.

Джон пристально на меня посмотрел.

— Это правда. Я читал о твоей картине, Шарлотта.

Вздрогнула и подняла на него глаза.

— И что думаешь?

— Думаю, что это было очень смело.

— По крайней мере, меня не выгнали из страны со свистом и улюлюканьем.

— Это радует, — серьезно ответил Джон.

Мы замолчали и сосредоточились на работе. Точнее, на работе сосредоточились мужчины, изредка отвлекаясь, подсказывая мне, что и как делать. Я же при всем желании не могла перестать думать про Эрика.

И про то, что меня ждет в самом ближайшем времени.

Впрочем, когда появился мистер Стейдж, думать стало особо некогда. Под его руководством мы продолжали работу над эскизом, и честно говоря, я даже не представляла, сколько всего еще не знала о том, чем мне предстояло заниматься. Что уж говорить о магии.

Хотя о магии сейчас точно лучше не думать.

Погрузившись в работу, я сама не заметила, как пролетело время до обеда. Мужчины снова усадили меня с собой за стол, как я ни пыталась этого избежать и сбежать на улицу, в небольшую хлебопекарную лавочку неподалеку, где можно было купить пирожков.

— Зачем покупать пирожки, когда пирожки уже есть? — задал резонный вопрос Ричард.

— Потому что мне стыдно. Я второй день подряд вас объедаю…

Джон хохотнул, но Ричард посмотрел на него так, что он плотно сжал губы и сделал вид, что оценивает доработки в своей части эскиза и за что браться в первую очередь.

— Вообще-то, чтобы нас объесть, тебе придется сильно потрудиться, — сурово произнес мужчина. — И если я еще раз услышу что-то подобное, серьезно обижусь. Понятно?

Он так строго на меня посмотрел, что мне мигом расхотелось спорить. Ладно, сегодня приготовлю что-нибудь, а завтра им принесу. Успокоив себя этой мыслью, села за обед: помимо пирожков в меню было жаркое и суп. Супа вкуснее я вообще не ела, он был густой, совсем не наваристый, зато с овсянкой. А вот Джон трудов жены не оценил:

— Вечно выдумывает что-нибудь… начитается всяких рецептов в этих модных журналах, — пробурчал он. — Или от подружек притащит…

— А по-моему, очень вкусно, — заметила я.

— По-твоему, — буркнул он. — А мясо где? Мяса здесь нет!

— Не в мясе же дело, — заметила я, — а во вкусе.

— С такого вкуса я через пару дней ноги протяну…

— Ну, тебе это точно не грозит, — расхохотался Ричард. — У тебя запас на три года вперед.

— Кто бы говорил!

— А вот Шарлотту точно надо кормить. Как ее только ветром не сдувает?

— У меня каблуки тяжелые.

В таких дружеских перепалках и подтруниваниях мы продолжали обедать, а потом и работать. Разумеется, когда мистер Стейдж был с нами, вели себя гораздо более серьезно и официально, но даже его появление не привносило неловкости. Высокий, полноватый, с первой сединой в волосах и светло-голубыми, слегка навыкате, глазами, он сразу производил впечатлении человека добродушного. Хотя и строгого, когда дело касалось работы, но если у Вудвордов я постоянно оглядывалась, как бы не сказать что-то не то, здесь такого напряжения не возникало.

Я чувствовала себя спокойной, а еще… счастливой.

По-настоящему счастливой, потому что создавала декорации к спектаклю.

К спектаклю, который увидит множество людей, и пусть работа над декорациями остается в тени, это ощущение причастности к чему-то волшебному заставляло сердце петь.

Вот только стоило мистеру Стейджу объявить, что работа закончена, все вернулось.

И волнения, и вопросы, и сомнения.

Последних было особенно много, поэтому когда я шла к выходу из театра, руки слегка подрагивали. Колени тоже, а заодно и что-то внутри.

А ну соберись, Шарлотта. Нельзя же быть такой трусихой!

«Можно», — тоненько пропищало что-то внутри.

Ну дожили, я уже сама с собой разговариваю.

Резко потянула на себя дверь, задохнувшись от колючего ветра, ударившего в лицо. А может быть, от прямого взгляда в упор: на противоположной стороне улицы, опираясь на трость, стоял Эрик. И вот к этому я совершенно точно была не готова.

Думала, что снова столкнусь с Тхай-Лао, который поможет мне подняться в экипаж, и у меня будет еще около часа времени до Дэрнса, чтобы обо всем подумать. Предполагала, что за мной пришлют наемный экипаж, который, разумеется, будет уже оплачен. Или…

Что там насчет «или», додумать я не успела, потому что Эрик направился ко мне. Колени почему-то задрожали еще сильнее.

— Здравствуй, Шарлотта.

Понятно, почему. Этот голос, низкий и обволакивающий, напрочь отключал разумную часть меня. Если она, конечно, вообще во мне есть.

— Здравствуй, — ответила негромко. — Почему ты приехал сам?

— А не должен был?

— Не знаю.

Я уже вообще ничего не знаю и не понимаю.

— Пойдем в машину, или так и будем здесь стоять?

Наверное, я могла бы: вот так, глядя ему в глаза. Даже несмотря на ледяной, продирающий до мурашек ветер и сырость, гораздо более страшную, чем самые сильные морозы. В такую погоду отчаянно хочется закутаться в теплый плед, сесть поближе к камину. С какой-нибудь уютной книжкой, например, с томиком стихов Жюстины Виаль, они у нее все безумно пронзительные, бьют в самое сердце.

Совсем как присутствие этого мужчины и его протянутая рука.

Раскрытый искренний жест.

— Пойдем, — шагнула ближе и положила руку на сгиб его локтя.

Хотя с ним можно было бы стоять и дальше. Те, кто меня просто снес бы с ног, если бы я так же осмелилась застрять посреди улицы в одиночестве, его просто-напросто обтекали (и меня вместе с ним). Бросали хмурые взгляды, что-то недовольно бурчали, но ни один не осмелился подтолкнуть или наградить крепким словцом, как частенько бывает на запруженных улицах Лигенбурга.

— Как прошел твой день?

— Хорошо.

Помнится, вчерашний разговор мы тоже начали с этого. И чем все закончилось?

Темная, с проплешинами грязи мостовая, в подступающих пасмурных сумерках казалась иссиня-серой. Почему-то вспомнилась «Девушка», с ее резким переходом из бесцветия в яркие краски.

«Девушка»!

— Эрик! — воскликнула я, когда он распахнул дверь. — В конце прошлой недели должна была закончиться выставка, и…

— Я уже обо всем позаботился. Картину доставят по новому адресу.

Облегченно вздохнула:

— Спасибо!

Он бросил на меня какой-то странный взгляд, и указал на сиденье. Нырнула в салон, где уже привычно пахло кожей, сандалом… им. Наверное, аромат сандала теперь никогда не будет восприниматься отдельно от него. Точно так же, как легкая примесь запаха дорогого коверкота и холодная горчинка стали.

Потерла руки друг о друга, пытаясь согреть, но стоило Эрику сесть рядом и захлопнуть дверцу, в салоне сразу стало тепло. Воздух стремительно разогревался, как будто мы с улицы шагнули в заранее натопленную комнату.

— Что это? — удивленно вскинула брови.

— Простенькое бытовое заклинание.

— Простенькое?

— Очень.

Проследила, как затянутая в перчатку рука касается ястреба на рукоятке. Эрик едва до него дотронулся, и машина заурчала, по салону прокатилась волна магии.

Наверное, никогда к этому не привыкну.

— Значит, я тоже так смогу?

— Сможешь. О чем будет спектакль?

Моргнула.

— Спектакль?

— Да, к которому ты рисуешь декорации.

— О… Об элленари и девушке, оказавшейся у них в плену.

В другое время я бы с радостью развила эту тему, тем более что смена декораций предполагалась четыре раза, и больше всего мне нравились мини-эскизы, к которым нам еще только предстояло приступить в дальнейшем. Живописные виды долины элленари, где те скрывались от ныне живущих людей, а еще виды над обрывом.

Море.

Жаль, не получится это оживить…

— Значит, легенды, — произнес он, по-прежнему глядя на дорогу.

И тут я не выдержала:

— Эрик. Мы что, так и будем говорить обо всем, кроме того, что случилось?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— А что-то случилось, Шарлотта?

То есть для него ничего не случилось? Вот совсем ничего? Я полночи не могла заснуть, весь день об этом думала, а для него… ничего не случилось!

— Хорошо, — сказала я, с трудом сдерживая горечь.

Подавила желание отвернуться, вместо этого просто смотрела прямо, сквозь стекло. На спешащих людей, которых подгонял ветер, порывами захлестывая с брусчатки мусор и швыряя его о стены.

— Нет.

Это вышло так резко, что я вздрогнула.

— Что — нет?

— Нет, не хорошо, — произнес он. — Я не должен был торопить события. И уж тем более не должен был тебя пугать. Мне просто не хватает терпения рядом с тобой, Шарлотта.

— Не хватает терпения на что? — спросила тихо.

— Ни на что. Я хочу тебя, всю и сразу. Хочу так, как привык, и забываю о том, что для тебя все это… необычно.

Необычно?! Ну, наверное и так можно сказать.

— То, что произошло вчера… — Он смотрел на дорогу, но говорил со мной, и от этого возникало странное ощущение исповеди. — У меня не было цели тебя оскорбить или унизить. Это просто игра, в которой есть свои правила. Правила, которые можно и нужно соблюдать, и остановить эту игру можно в любой момент.

— То есть если бы я тебя вчера попросила, ты бы остановился?

— Да.

Вздохнула и покачала головой.

— Почему ты сразу об этом не сказал? Почему вообще… зачем вообще тебе нужны эти игры? Неужели нельзя просто…

— Просто не будет, Шарлотта. Со мной не будет. — Мы свернули на дорогу, по которой можно было разъехаться в две полосы. Я не ждала его взгляда, поэтому ловила выражение лица в зеркале, которое крепилось наверху, под крышей салона. — Мне это нужно. Что касается того, почему я не сказал об этом вчера, мы говорили немного о другом, не находишь? Ты была не готова обсуждать то, что мы обсуждаем сейчас.

Ладно, возможно он прав. Вчера я действительно была не готова об этом говорить, и наверняка не услышала бы даже половины того, что он хочет мне объяснить.

— Ты не ответил, почему тебе это нужно, — напомнила я.

— Впервые я познакомился с магией, когда мне было три года.

— Сколько?!

Нет, я знала, что вся магия пробуждается в детстве, но чтобы в три года…

— Магия должна проснуться в ребенке естественным образом. Чем сильнее будущий маг, тем раньше просыпается сила. Начинается это, в зависимости от того, какой силой наделен человек, с мелочей. У стихийных магов с искр на пальцах и подпаленных штор или небольшого потопа в ванной, у некромагов — с падения на Грань, у целителей с залеченной царапины…

— А у магов жизни?

Я понимала, что сейчас не время, но просто не смогла удержаться. Удивительно, но Эрик улыбнулся, на миг становясь светлым. Настолько, что мне захотелось получить возможность управлять временем, чтобы задержать эту улыбку у него на лице.

— А управлять временем можно?

Он приподнял брови и вопросительно взглянул на меня.

— Нет, нельзя.

— Почему?

— Потому что время существует независимо от сил природы, наших внутренних ресурсов, жизни или смерти. В отличии от огня, которого в мире предостаточно, или от темных глубин Смерти, к источнику которого обращаются некромаги, для каждого человека существует один-единственный момент времени: здесь и сейчас.

— То есть даже самые сильные маги… армалы тоже не могли управлять временем?

— Я сказал: нельзя, но я не сказал, что это невозможно.

М-м-м-м… Как все понятно, просто предельно ясно.

Решила оставить тему времени, потому что говорили мы немного о другом.

— О чем ты сейчас подумала, Шарлотта?

— О чем?

— Да. Зачем тебе понадобилось управлять временем.

— Чтобы продлить твою улыбку, — сказала я.

Выражение его лица было настолько изумленным, что я не выдержала и продолжила:

— Мне нравится, когда ты улыбаешься… так.

— Так — это как?

Как будто в твоей жизни все легко и просто. Как будто тебе не нужно никаких игр и масок.

— Просто. Так.

Мы въехали в деловой центр, один из самых благоустроенных районов Лигенбурга. Брусчатка здесь обновлялась регулярно, потому что служба Королевской безопасности и члены Парламента неохотно отбивали пятые точки о выбоины на дорогах. В общем, если что-то случалось, все средства на ремонт дорог в первую очередь направлялись сюда. И в Дэрнс, разумеется, но Дэрнс ремонтировали за счет повышенных налогов, которые платили аристократы.

— Магия жизни, — произнес Эрик, — обычно начинается с неосознанной тяги к природе. К желанию как можно больше времени проводить в лесу или у моря, с любви к животным. Проявляется она по-разному. Например, со случайно возвращенного к жизни цветка.

Как случилось с розами.

— Или с прыжка белки на руку.

Рассмеялась:

— Белки часто прыгают на руку.

— Но задерживаются и тем более добровольно следуют за тобой не часто. Особенно если у тебя нет орешков.

— Мне ни разу не удавалось поймать белку.

— Ты просто не пробовала, Шарлотта.

— То есть во мне магия должна была проснуться в детстве, но не проснулась? Почему это произошло именно сейчас?

— Не проснулась, как я предполагаю, именно потому, что ты стала проводником еще во младенчестве или совсем крохой. Это на долгие годы отрезало тебя от твоей силы, потому что Грань продолжала тянуться к тебе. Близость магии искажений и сильные потрясения спровоцировали пробуждение твоей собственной. Разумеется, не только они. Все эти годы ты набиралась сил, чтобы получить возможность раскрыться.

Ой.

— А магия искажений? Твоя магия, с чего началась она?

— Моя магия не проявлялась никак.

— Никак?..

— Нет. Мой отец хотел видеть меня сильным магом, поэтому произвел обряд замещения.

Почему-то от этих слов стало холодно. Очень холодно.

— Магом искажения нельзя родиться, она не передается по наследству. Это знания, навыки, перечень заклинаний, заклятий, которые работают на силе, черпаемой из разрывов пространства. Именно поэтому она настолько могущественная и неиссякаемая, потому что ресурсы любого другого мага ограничены. С помощью магии искажений можно усилить любое известное заклинание, например, превратить огненный хлыст армалов в орудие пытки или разрывающую пространство плеть. То же искусство гааркирт частично основано на магии искажений. Вмешательство в разум, внушение — тоже. Перечислять можно до бесконечности.

Я поежилась.

— Эрик, что такое обряд замещения?

— Обряд замещения, Шарлотта, это когда из тебя выжигается твоя собственная магия, чтобы ты могла получить доступ к чужеродной силе. В моем случае — к магии искажений. Как я уже говорил, отец счел, что моя магия недостаточно сильна и не стоит того, чтобы ее дожидаться.

Я вздрогнула и широко распахнула глаза, повернувшись к нему, но Эрик этого не заметил. Сейчас он смотрел на дорогу, но чувство было такое, что смотрит он гораздо дальше. В пространство, откуда черпает силы, или в прошлое, которое черпает силы из него.

— Во мне была стихия, Шарлотта. Водная стихия, которую из меня выжгли. И это свело меня с ума.

То, что вцепилась в сиденье, я поняла, когда Эрик взглянул на мои руки. Как он это заметил, только что погруженный в собственные мысли, ума не приложу. Каким чудовищем надо быть, чтобы учинить такое над собственным сыном — тоже.

— И что было дальше? — спросила тихо.

— Следующие несколько лет я помню смутно. Целители говорили, что это нормально, и что дело не в сумасшествии. Отец отрицал сам факт того, что оно имело место быть, и называл это магическим откатом. Как бы там ни было, этот магический откат сводил меня с ума всю мою сознательную жизнь. В Иньфае я научился с этим справляться, и чтобы с этим справляться и дальше, мне нужно то, о чем мы с тобой говорили. Это самый простой способ выпустить мое внутреннее зло на свободу, не причиняя зла.

Я смотрела на него, не в силах поверить в услышанное.

— Я не хочу, чтобы оно коснулось тебя даже случайно. Тебя или кого бы то ни было еще.

Профиль его заострился и стал резче, словно неумелый скульптор стесал мрамор слишком грубо для усиления черт. В мыслях творилось непонятно что: я пыталась представить трехлетнего ребенка, совсем малыша, из которого выжигают еще не проснувшуюся магию. Выжигают, чтобы заменить сильнейшей и сделать… сделать кем? Ради чего?!

Я поняла, что дрожу, и на этот раз не от холода. Что-то мешало нормально вздохнуть: странное, незнакомое чувство. Темное и жестокое.

Надеюсь, его отец долго мучился перед смертью.

Эта мысль испугала меня едва ли больше, чем осознание того, что я о ней не жалею.

— Знаю, что это может быть слишком, но иначе было не объяснить, — голос его звучал глухо. — Надеюсь, теперь ты понимаешь.

Я не знала, что ответить, и честное слово, даже не представляла, о чем говорить дальше. Лучше всего понимала то, что нужно что-то сказать, но слова крутились на задворках сознания и отказывались собираться в предложения. Да что там, они даже по одному не складывались из разваливающихся на лету буковок.

— И ты хочешь меня наказывать? — спросила я, наконец, когда молчание совсем затянулось.

— Иногда.

Всевидящий, знала бы я, о чем буду говорить со своим мужчиной, покрутила бы пальцем у виска. Хотя еще неделю назад я бы покрутила пальцем у виска, если бы знала, что допущу близость с мужчиной до венчания. С точки зрения современного общества я уже пала дальше некуда, грязнее только сточная канава.

— В чем это будет заключаться?

— Мы можем составить договор, Шарлотта. И подробно прописать в нем все, на что ты согласна, а на что нет.

— Магический? — из груди вырвался не то смешок, не то странное бульканье, поэтому я закрыла руками рот.

Эрик пристально взглянул на меня сквозь зеркало.

— Зря я тебе рассказал.

— Нет, — покачала головой. — Нет, не зря. Потому что теперь я действительно понимаю, и я… я хочу попробовать. Если ты обещаешь меня не торопить, и если мы обойдемся без договоров. Мне гораздо важнее смотреть тебе в глаза и слышать то, что ты от меня хочешь, чем читать все это на бумаге. Боюсь, я просто не сумею это переварить.

— Хорошо.

— Хорошо.

Ладони вспотели даже под перчатками. Кажется, я только что добровольно согласилась… на что? Если бы у меня была возможность узнать обо всем заранее, наверное, я бы смогла подготовиться. Но если я сейчас спрошу его про то, хочет ли он причинить мне боль, придется рассказать и про Ирвина, а этого я точно не стану делать. Не сейчас, когда все так, как есть.

— О чем ты хочешь спросить, Шарлотта?

— Не знаю. Столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать. Я растерялась.

— У тебя будет время до субботы, можешь составить список.

— До субботы? — развернулась к нему. — Ты уезжаешь?

— Нет. Просто до субботы не будет никаких игр. Хочу, чтобы ты привыкла к этой мысли. И все осознала.

Сдается мне, к такому привыкнуть вообще нельзя, но сейчас я почему-то вздохнула. С облегчением.

— Записывай все, что приходит тебе в голову, спрашивай обо всем. Не стесняйся, как ты любишь это делать. В таких вещах стеснение неуместно.

— Хорошо, — я пожевала губы.

Похоже, с моей стеснительностью придется окончательно распрощаться, или я рискую…

— Потому что иначе мне придется учить тебя говорить обо всем прямо.

Вот этим.

— У меня одна просьба.

— Какая?

— Пожалуйста, давай не будем совмещать игры и обучение. Вчера для меня это был перебор. Понимаю, что в твои руки магия идет по щелчку пальцев, но для меня все совсем не так просто. Вряд ли я сумею сосредоточиться, если буду думать о… о…

— Не стесняйся, Шарлотта, — напоминание прозвучало строго.

Вот не тем он занимается со своим мобилестроением. Не тем. Надо было в учителя идти, такой талант пропадает.

— О наказаниях. О твоих ласках. О том, что произойдет, если я что-то не так скажу или не так сделаю, или ошибусь в магическом заклинании, или неправильно перескажу параграф, или…

— Достаточно, Шарлотта. Я понял.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Ты хочешь разделить учебу и подчинение. Совсем.

— Да. Пожалуйста. Если можно.

Если какое-то время назад слова отказывались подбираться, то теперь хлынули сплошным потоком. Я бы сказала, рвались наперегонки и мысли следом за ними, как взбесившиеся кони. Что-то похожее уже было в театре, еще до пузырьков. Или уже после?

Эрик снова взглянул на меня.

— Сними перчатку.

— Зачем?

— Снова пререкаешься?

Глубоко вздохнула и стянула перчатку, и он сделал то же самое. Накрыл мою ладонь свободной рукой, переплетая наши пальцы. Это тепло ударило в сердце так проникновенно, что на глаза навернулись слезы. Мне почему-то представился мальчик, доверчиво идущий к отцу, который…

— Обещаю, что не сделаю ничего против твоей воли. Слышишь?

— Слышу, — сказала я, с трудом сдерживая всхлип.

— Отлично. Тогда прекращай волноваться.

— С чего ты взял, что я…

— У тебя такие же глаза, как были в театральном гардеробе. Правда тогда ты волновалась о другом.

Лучше тебе не знать, о чем я тогда волновалась. Ой, лучше не знать.

— Вот. Так уже лучше, — Эрик легко сжал мои пальцы и отпустил. — Никаких наказаний во время учебы.

Я вздохнула и улыбнулась. Точнее, попыталась.

Напряжение начинало отпускать, ком в горле тоже.

Его тепло втекало в меня сквозь переплетенные пальцы, растворяя все страхи и все сомнения. Растворилась даже горькая темная злость, злость на этого страшного человека, оставшегося в его прошлом. Даже когда Эрик отпустил мою руку, чтобы повернуть на мост, злость не вернулась.

И к счастью.

Пусть остается в прошлом, как и его отец.

А в настоящем… в настоящем я сделаю все, чтобы помочь ему об этом забыть.