Глава 13

Мирон проснулся до того, как сработал будильник, сел, свесив на пол босые ноги, глянул в угол. В углу рядом с «оленьими тапками» пристроился Цербер.

– Какая неожиданная встреча! – Мирон потер виски. – Давно ты тут?

Первое время общество призрака его не то, чтобы шокировало, но изрядно нервировало. Цербер отчего-то решил контролировать и не-жизнь девчонки, и жизнь самого Мирона. Когда только успевал? Но куда непостижимее Мирону казалась собственная реакция на Цербера. Он с поразительной легкостью смирился с самим фактом существования в своей жизни потусторонних тварей. По крайней мере, одной такой твари. С той же поразительной легкостью Мирон убедил себя, что Цербер не галлюцинация и не последствие опухоли мозга. Что ни говори, а вера в призрака предпочтительнее веры в неизлечимую болезнь. Хоть психическую, хоть физическую.

Мирон прошлепал на кухню, поставил на огонь турку. Голова гудела, словно набат. Сколько раз он зарекался спать перед дежурством! Сон на закате никогда не шел ему на пользу, пора было уже запомнить. А теперь, если не поможет кофеин, придется пить таблетки. И это в его цветущем возрасте!

– Кофе будешь? – спросил он, не оборачиваясь.

За несколько дней общения Мирон уже выяснил кое-какие привычки Цербера. Призрачному псу не было нужды таскаться за ним по всей квартире, он просто телепортировался в нужное место. Полезный, надо сказать, навык. И если в спальне Цербер облюбовал коврик рядом с «оленьими тапками», то на кухне укладывался прямо возле обеденного стола. Даже к экстравагантной внешности своего нового питомца Мирон начинал потихоньку привыкать и уже не испытывал острого желания перекреститься при его появлении.

– Как там наша пациентка? – Все-таки он обернулся.

Цербер ожидаемо был на месте и ожидаемо ничего не ответил, лишь слабо дернул хвостом. Жест этот означал легкое раздражение, по крайней мере, так казалось Мирону.

– Значит, без перемен. – Он перелил кофе в чашку и, старательно обходя растянувшегося на полу Цербера, присел к столу. Было бы нелишним поесть перед дежурством, но из-за головной боли кусок в горло не лез, поэтому Мирон решил ограничиться только кофе. – Слушай, а ты к нам надолго? – спросил он, скосив взгляд вниз.

Цербер снова легонько дернул хвостом.

– Не подумай ничего плохого, но хотелось бы конкретики. – Мирон сделал маленький глоток кофе, Цербер предостерегающе клацнул зубами. – Понял, вопросов больше нет! – Он сделал еще один глоток. – Мне просто интересно, почему я? У меня даже живой собаки никогда не было. Что уж говорить про мертвую?

Кончик хвоста дернулся чуть сильнее, а клыки сделались чуть длиннее. Не к добру. Больше с Цербером Мирон разговаривать не стал. Да и смысл в таком общении, когда не получается диалога? Проще принять происходящее как данность, чем искать ему разумное объяснение. Хотя, сказать по правде, объяснение можно было бы и поискать. Например, в истории древнего венгерского рода Бартане, выяснить, так сказать, кто потерял щеночка.

Из рассказа Ба, выходило, что щеночек потерялся едва ли не двести лет назад, а последней его хозяйкой была Габриэла Бартане, вышедшая замуж за русского промышленника и переехавшая с супругом в построенную специально для нее усадьбу Гремучий ручей. Да-да, в ту самую усадьбу, которая до недавнего времени оставалась заброшкой, а теперь обрела и новых владельцев, и новую жизнь.

Та история была трагичной и полностью соответствующей духу времени. Из той истории мог бы получиться увлекательный мистический триллер, если бы нашелся кто-то достаточно смелый и достаточно амбициозный, чтобы воскресить призраков. Графиня Габриэла, последняя из рода Бартане, и ее супруг были зверски убиты во время крестьянского бунта. Причина бунта, кстати, была какой-то темной. Ба не помнила точно или просто не хотела рассказывать. Вроде как, молодую графиню обвинили в ведьмовстве и в злонамеренном уничтожении части мужского населения деревни. О том, каким образом она это население уничтожала, история умалчивала. Или не история, а Ба. И чем активнее она уклонялась от разговоров о случившемся в Гремучей лощине, тем любопытнее становилось Мирону. А когда в его жизни появился Цербер, интерес этот перешел из теоретической плоскости в практическую. Мирон шкурой чувствовал, что ответы на вопросы лучше искать не в старинных книгах и не у Ба, а в Гремучем ручье. Он уже и время себе наметил для поисков – ближайшие выходные. И даже выяснил, где живет тот самый сторож Акимыч. Дело оставалось за малым, нужно было дождаться выходных.

Мобильный зазвонил, когда Мирон принял душ и брился перед запотевшим зеркалом. От неожиданности он вздрогнул и порезался. Чертыхнувшись, он наскоро вытер лицо и вышел из ванной. Звонил главврач. Невиданное дело! Обычно главный не снисходил до телефонных разговоров с простыми смертными, предпочитал передавать распоряжения через начмеда Горового.

– Ты где? – спросило начальство, не здороваясь.

– Дома. – Мирон приклеил к порезанной щеке кусочек салфетки.

– Приезжай. Срочно! – В голосе начальства слышалась гремучая смесь раздражения и озабоченности. Сердце замерло, а потом забилось с утроенной силой. Что-то случилось с его девчонкой? Не досмотрели они с Цербером…

Мирон обернулся – Цербер сидел посреди коридора, и вид имел спокойный. Насколько вообще может быть спокойным вид у мертвого пса.

– Что случилось? – спросил Мирон механическим голосом.

– Авария случилась! Автобус с туристами слетел с трассы. Все «Скорые» уже там.

– Пострадавших много?

– Много! Человек десять тяжелых. Все, довольно болтовни! Чтобы через пятнадцать минут был на работе. И этому вашему молодому позвони, пусть приезжает. – В трубке что-то щелкнуло, и послышались сигналы отбоя.

Мирон несколько секунд постоял в задумчивости, а потом принялся собираться. На сборы ушло пять минут. Еще пятнадцать, чтобы доехать до больницы.

В приемном покое царил переполох. Похоже, главный согнал в больницу всех, до кого смог дозвониться. Медсестры, те, которые не были заняты подготовкой к приему пострадавших, стояли наизготовку перед распахнутыми настежь дверями и возбужденно шушукались. На крылечке, наплевав на табличку «Курение строго запрещено», курила Милочка. Одета она была в цивильное, вид имела недовольный.

– Добрый вечер, Людмила Васильевна! – поздоровался Мирон.

– Точно добрый? – Милочка одарила его ледяным взглядом, и Мирон запоздало подумал, что так и не поинтересовался у Харона, как прошло свидание. Спрашивать о таком у Милочки было трюком, опасным для жизни. Поэтому он молча пожал плечами и уже собирался ретироваться от греха подальше.

– Откуда в нашей глуши туристы? – спросила вдруг Милочка.

– Что, простите? – Мирон замер в растерянности.

– Я говорю, кто, будучи в здравом уме и трезвой памяти, попрется в эту Тмутаракань?

Вдалеке послышался рев сирен. Для того, чтобы переодеться и подготовиться к встрече «Скорых», у Мирона оставалось всего пару минут.

– Скоро узнаем, – сказал он и рванул мимо раздраженной Милочки в приемный покой.

Он управился как раз к тому моменту, когда к приемному подъехала первая машина «Скорой помощи». Милочка продолжала стоять на крыльце, скрестив на пышной груди унизанные перстнями руки, наблюдая, как фельдшер с врачом выносят из машины первого пострадавшего. Это был мужчина средних лет. Видимых повреждений на теле мужчины не было, но жесткая шина, поддерживающая его голову в неподвижном состоянии, говорила о многом.

– Это, по ходу, мой клиент, – сказала Милочка тихим голосом. – Мирон Сергеевич, раз уж вы все равно здесь, распорядитесь, чтобы после осмотра его отправили на МРТ.

Мирон тоскливо подумал, что таких вот «клиентов» у Милочки этой ночью может оказаться еще несколько, но говорить ничего не стал, лишь молча кивнул в ответ.

– Что там, Петрович? – спросил он у врача «Скорой».

– Там мрак, – буркнул тот. – Автобус слетел в овраг. Этот, – он указал подбородком на мужчину на носилках, – водила. То ли уснул за рулем, то ли поплохело ему.

– Пострадавший еще много?

Прежде, чем ответить, Петрович устало потер глаза.

– До хрена! Четыре человека погибли на месте. Еще человек двенадцать тяжелых, остальные, вроде, целы, но по виду, словно под наркотой, несут какой-то бред.

– Какой бред?

– Некогда! – Петрович замахал рукой, подзывая санитаров с каталкой. – Принимайте! Оформлять будем потом. Мы за следующими!

К приемному покою, сверкая мигалками и ревя сиреной, уже подъезжала еще одна «Скорая». Времени на расспросы не осталось, Мирона, так же, как и всех остальных, затянуло в хаотичный, но все же не лишенный строгой логики водоворот. Водителю прямо в приемном снимали ЭКГ, чтобы исключить острый инфаркт миокарда. Наверное, инфаркт исключили, потому что, бегло просмотрев кардиограмму, терапевт передала пострадавшего прибежавшему из отделения неврологу. Вот тогда и выяснилось, что Милочка оказалась права: водителю срочно требовалось МРТ шейного отдела позвоночника. И, судя по мрачному взгляду невролога, перспективы у бедолаги были не самые радужные.

Следом в приемный вкатили каталку со спортивного вида мужиком. В груди у мужика, аккурат между вторым и третьим ребром торчала криво обломанная сосновая ветка. Он все время порывался эту ветку выдернуть, а санитар и медсестра Диночка пытались удержать его руки, пока дежурный хирург пытался его осмотреть. Мирон и без осмотра понимал, что у мужика гемопневмоторакс и коллабированное легкое. Он уже начал задыхаться и синеть лицом. Приятного, конечно, мало, но жить будет.

К третьей каталке с неподвижно лежащей на ней женщиной уже спешил заведующий хирургией Сидоренко. Вот за таких неподвижных и молчаливых обычно всегда было страшнее всего, поэтому Мирон двинул следом за Сидоренко.

– Эту готовьте к диагностической лапароскопии. Что у нас с эр-массой и плазмой? Кто-нибудь догадался позвонить на Станцию переливания?

На Станцию переливания позвонить догадались, и Сидоренко молча кивнул, бросил быстрый взгляд на Мирона.

– Селезенка? – спросил тот.

– Хорошо, если так.

А в приемный покой уже вносили молодого парнишку. Правая рука его висела плетью. А из ворота рубашки торчала худая шея с рваными ранами. Мальчишка тоже молчал, был без сознания.

И следующая девушка тоже была тихой, лежала смирненько в залитой кровью футболочке.

А следующая тетенька больше не подавала признаков жизни, поэтому к ней уже толкали тележку с дефибриллятором.

Мирону, на мгновение застывшему посреди всего этого хаоса, подумалось, что вот так и выглядит Армагеддон. А еще ему подумалось, что своими силами они, наверное, не справятся, что нужно вызывать санавиацию, сосудистых и нейрохирургов. Вдруг светило Вышегородцев еще не уехал слишком далеко!

Замешательство закончилось, когда его дернул за рукав взмокший от пота Сидоренко.

– Мирон, давай в операционную!

А за окнами приемного покоя истерично мельтешили сполохи полицейских мигалок, подсвечивая кровавый Армагеддон синим… Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то матерился в беспомощном отчаянии, кто-то просто молча умирал….

…Мирон вышел из операционной только под утро. Не вышел, а выполз вслед за смертельно уставшим заливающимся потом Сидоренко. Им удалось спасти всех, кого оперировали, не потеряли ни одного. Даже ту тетеньку, которую реанимировали в приемном покое. Помощь из области подоспела часам к трем ночи, и сразу стало полегче. А на рассвете все самое страшное закончилось.

Оно ведь и было страшным. Страшным и странным. Первым странности заметил Сидоренко. Сколько раз за эту сумасшедшую ночь они заказывали эр-массу и плазму для переливания? Много. Чертовски много! А все потому, что в большинстве случаев кровопотеря не соответствовала тяжести полученной травмы. По крайней мере, у тех молчаливых и безропотных не соответствовала. Таких Мирон насчитал пять человек. У таких непременно были на теле рваные раны. У кого-то, как у парнишки с почти оторванной рукой, на шее. У кого-то, как у девочки в окровавленной футболочке, в районе ключицы. У кого-то в локтевом сгибе и в паху. Места залегания крупных сосудов. Порванная, измочаленная плоть, признаки критической кровопотери. Раны, куда более характерные для нападения хищного животного, чем для автокатастрофы.