Глава 27. Прошлое в прошлом

В большом зале Цитадели шумно и весело. Откуда гости взяли багряницу? Или они просто опьянены молодостью и безделием? За одним столом поют. За другим начинается громкая ссора.

— Господа! — Галатее приходится повышать голос, да что там — орать. — Прекратите! Немедленно прекратите!

Эльфы ее игнорируют. Они устали сидеть здесь, в Цитадели. Они молоды, полны сил, они хотят действовать. Оскар же даже за врата им выходить категорически запретил. Сам он в последние дни все мрачнее. С женой словно трещина в отношениях. Он и хотел бы забыть ее необдуманные упрёки, но мысли теперь не уходят. Разбередила Галла старую рану. Видимо, так нужно было. Скверная рана оказалась. Думал, что зажило, отпустило. Но жена ткнула — и засочился противный липкий гной. Всё ли он тогда сделал, чтобы спасти их? Все ли вероятности просеял? Все ли правильно запомнил, или в горячке дело было не так, как отложилось в памяти? Хотелось вернуться туда, чтобы ещё раз проверить. Он мог.

Но если он тогда что-то упустил, если удастся спасти Миру и Алану — то не будет ничего, что есть сейчас. И Галлы не будет, и Евы с Аной. Не будет Орр-Вооза и Соломеи. Не будет Сергея, Ники и Павла, и других тоже. Опять выбирать? Одного раза ему хватило на всю жизнь.

Он резко поднялся и вышел, не в силах вынести развеселого пира, в который вдруг превратился обычный вечер. Голова взрывалась болью. Оскар не заметил ни испуганного взгляда жены, ни растерянности эльфов. Он бы сейчас с радостью провел ночь в молитве. Когда-то это было для него привычкой. Но давно уже он проводил ночи с женой. Размяк, обленился, зарастил душу жиром. Когда он последний раз постился? Сейчас уже и не вспомнить.

За врата нельзя. В последнее время вокруг Цитадели вертится всякая шваль. То грызень пролетит, то оборотни завоют. Давеча медведаря видели. А внутри место силы одно — и оно в часовне.

Разумеется, священник был на месте. Вот уж кто не пренебрегал постами и молитвами! В маленьком здании горело несколько тонких длинных свечей, аналой украшен цветами. Пахнет пламенем и воском. Оскар прошёл вглубь часовни, зашёл в кабинку для исповеди, сел на лавку.

Бог знает, для чего здесь перегородка. Все равно священник в крепости только один. Чтобы он не видел исповедующегося? А почему? Все равно стыда избежать не удастся. Самый большой стыд Оскар всегда испытывал перед самим собой. Людей, а уж тем более священника он не боялся нисколько.

— Тебе не кажется, что уже поздновато? — спрашивает священник хозяина Цитадели. — Ночь…

— Ночь — самое тёмное время дня, — философски замечает Оскар. — Поэтому совесть грызёт обычно ночью.

— О, у тебя есть совесть? — священник душераздирающе зевает. — Я не догадывался. Ну ладно, сын мой, рассказывай, чего там Галла натворила.

— Почему Галла?

— А кто? Тебя я вижу каждый день. Явно ты не согрешил. Ну, разве что в мыслях, но ты знаешь моё мнение на это счёт.

— Отец Антуан…

— Побойся Бога, древний! — перебивает его священник. — Какой я тебе отец? Ты раз в сто меня старше! И это не преувеличение.

— Духовный отец?

— Кто, я? Это мне впору у тебя учиться святости.

— Ладно, брат Антуан… это глупый спор.

— Антон. Ты-то знаешь, кто я на самом деле.

— Мне священник нужен, — хмуро напомнил Оскар. — Давай, возьми себя в руки и выполни свой долг.

— Внемлю, — Антон все равно не может удержаться от шуточек.

— Когда-то давно… был город Карда. Там жил я с женой и дочерью. Алана была уже невеста, она замуж собиралась…

— А жена?

— Что жена?

— Какая она была?

— Ну… красивая. Брюнетка. Вроде. А зачем ты спрашиваешь?

— Чтобы знать, как ты к ней сейчас относишься.

— Никак. Мы не были идеальной парой. Она была из моего народа. Нас и тогда было немного. Поженились мы, скорее, потому, что надо было сохранить расу. Не могу сказать, что я ее не любил. Просто мы смотрели в разные стороны.

— Продолжай.

— Орки и демоны объединились. Начались стычки на границах. Я — паладин. Это значит, что обязан встать во главе отряда в таком случае. Я встал. Война, знаешь, страшная вещь. Люди меняются. С них словно шелуха слетает. Они вдруг становятся настоящими. Злобные пышут злобой. Лицемерные предают. Искренние и храбрые умирают первыми. Была большая битва. Самая большая за последнее пять веков, пожалуй. Из трех тысяч эльфов в живых осталось не больше трехсот. Из демонов никого. Из орков… ну, кто-то успел сбежать. А потом я узнаю, что Карда, где оставались жена и дочь, сгорела. Многие погибли. Демоны убивали детей, женщин, стариков. Всех, кто был из моего народа. Больше не осталось странников во времени.

— Сочувствую. Правда, — Антон не знает, что сказать.

— Отболело. Ну я так думал. А сейчас вдруг понял: я, кажется, сделал не все, чтобы их спасти. Может, был какой-то выход. Какая-то вероятность… может, стоило отправить отряд к ним…

— Насколько я помню, ты не мог. Ситуация была критическая. Либо Карда, либо эпическая битва.

— Тогда я думал, что так. А сейчас не уверен. А что, если я что-то пропустил?

— Оскар, сколько из твоего народа было в Карде?

— Ну… сотня. Может, больше.

— И ты считаешь, что сто странников могли пропустить вероятность спасения своих семей? Детей? Они, по-твоему, не нашли бы лазейку, если бы она была?

Оскар молчал. Об этом он почему-то не думал ни разу, принимая всю ответственность на себя.

— Знаешь, а ведь возможно, что погибли не все. Дети… младенцы… их как-то должны были вывезти, — в голосе Князя Времени искреннее удивление. — А взрослые да. Они сражались. До смерти. Смерть был их выбор, получается? Они унесли с собой очень много врагов. Я бы тоже так сделал. Использовал дар по максимуму.

— Вот именно, — Антон вообще не предполагал такого варианта событий, но теперь охотно поддакивал. — Без их смерти не было бы твоей победы. Они оттянули на себя значительное количество врагов, да?

— Да… Демонов погибло в тот день очень много. Гораздо больше, чем людей и странников. Я бы даже сказал, для демонов это был конец их племени. Эльфы потом полностью прочесали пустыни и уничтожили их гнезда.

— Так что выходит, ты поставил под сомнение великий подвиг своего народа. Да, ты виноват. Это гордыня, Оскар. Тяжёлый грех. Как священник, я накладываю на тебя епитимью.

— Чегооо? Я о таком не слышал никогда.

— Ну, искупление. Миссию, если хочешь. Ищи детей. Как всё закончится — ищи. Твой народ не умер. Странники должны существовать.

— Спасибо, Антон.

— Это моя работа, бро. А теперь иди к черту… то есть к жене. Я тоже пойду.

Антон устало потряс головой. Спать хотелось неимоверно. Да ещё ужин пропустил. Но на душе было легко и радостно, как всегда, когда он понимал, что не ошибся в выборе своего дела. Когда-то он был пластическим хирургом и менял лица. А теперь он лечит человеческие души. И это тоже… епитимья.

Оскар прошёл в спальню, даже не удивившись, что оттуда раздаются тихие всхлипы. Галла плачет. Сорвалась. Все они просто устали, да еще и дочерей, которые всегда сглаживали любые недомолвки, нет рядом. Прислушался к себе — вины не ощущал, обиды, впрочем, тоже.

И все же он сильный, взрослый мужчина, а она — его маленькая девочка. По сравнению с ним — такая же маленькая, как дочки. А значит, он отвечает за всё, что с ней происходит. Оскар нарочно споткнулся в коридоре, зашумел, а когда вошёл — Галла старательно притворялась спящей.

Он разделся, опустился на кровать и сгреб её в объятья, а когда она попыталась вырваться — принялся целовать.

— Не хочу, — прошипела жена злобно. — Иди… туда, где был.

— Боюсь, Антуан будет мне не рад, — усмехнулся Оскар. — И вообще… как ты можешь мне такое предлагать! Мужеложство — страшный грех!

— Самый умный? Я сказала, нет! Оскар! Ммм… нет!

— Нет? Серьёзно?

— Нет… не останавливайся…