Глава 15.1

Асия

Сердце всё ещё колотится, как в последний раз. Его стук отражается в моём разуме, будто и не существует ничего вокруг, кроме этих гулких ударов. Слишком громко. И если прежде кажется, что инцидент с цветами мне очень дорого обойдётся, то теперь и вовсе… пожалела.

На кой чёрт я его попросила?

Идиотская же затея!

Совсем не помогает переключиться.

Чему я научусь, если руки до сих пор дрожат, внутренности тугим узлом скручивает, а разум буквально вопит о том, что стоило бы как можно дальше от опекуна сейчас держаться?

Видно же, что он до сих пор бесится. От моей тупости.

Мрачный. Хмурый. Злой.

Я так и не решаюсь снова с ним заговорить, пока мы выходим на улицу, идём по садовой дорожке, а после останавливаемся посреди зелёной лужайки.

Нет, надо всё-таки срочно это исправить!

Взять все свои слова назад. И в том, о чём мы с Кааном разговаривали, тоже сознаться. Как и в том, что произошло этим утром. Почти уверена, если узнал про раздевалку, то про всё остальное рано или поздно тоже узнает. И тогда мне не отвертеться. Как и не будет ни одного оправдания тому, что я сама себе проблемы создаю.

Фактически, на ровном месте.

И…

Забываю. Обо всём. Становится совершенно неважно. Ровно в то мгновение, когда чужие сильные ладони ложатся мне на талию, разворачивая к мужчине лицом.

Прикосновение — самое простое, ничего не делает ведь по сути, просто удерживает на месте. Но обжигает, как костёр, на котором совсем скоро меня признают ведьмой, а потом вынесут приговор и сожгут ко всем чертям.

— Если будешь так вздрагивать каждый раз, решу, что ты и правда меня опасаешься, — произносит с кривой ухмылкой опекун. — Что, до такой степени страшный?

Не сказать, что в его словах нет опредённой правоты.

Опасаюсь.

Если поначалу — потому, что я его совсем не знаю, то теперь… не его. Себя. И всего того, что всплывает в моих мозгах вместе с каждым его прикосновением.

Я однозначно тронулась умом!

— Нет, просто от неожиданности, — отзываюсь негромко.

Едва ли в достаточной степени слышу собственный голос. Сердце всё ещё бьётся в груди слишком гулко.

— То есть, не такой уж и жуткий? — как есть, начинает издеваться надо мной опекун.

Вот точно мстит за эту идиотскую выходку Каана!

Что ж…

Подыграю!

— Почему бы тебе не узнать это у кого-нибудь ещё? А то вдруг я слишком предвзята? — возвращаю колкость.

Мужчина прищуривается, разглядывает меня теперь уже с заметным интересом. А ладони нагло опускаются ниже, на мои бёдра.

— Правую ногу — назад, — как ни в чём не бывало, в отличие от меня, действительно переключается на насущное собеседник, и сам же помогает правильно встать. — Ещё чуть дальше… — добавляет. — Например, у кого узнать? — вспоминает и об этом.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — У любой другой?

И снова вздрагиваю, когда его рука ложится мне на живот. Не слишком явно, скорее внутренности снова скручивает в тугой узел и даже намного сильнее.

— Любая другая от моего присутствия не вздрагивает, так что вряд ли, — слегка давит ладонью. — Напряги, —  командует, сопровождаясь свои действия. — Если и сможешь ударить, то всем весом, — поясняет. — Иначе не выйдет. Не хватит сил.

Киваю.

На последнее.

Предыдущее…

— А что, ты каждую из них хватаешь за руку посреди улицы, хотя она и вовсе с тобой разговаривать не собиралась, потом сажаешь к себе в машину, а после привозишь в громадный пустой дом и пристёгиваешь наручниками к кровати, чтоб уж наверняка с тобой осталась? — ехидничаю.

И даже хвалю себя за то, что снова не вздрагиваю, когда он берёт меня за руку, сам же сгибает мои пальцы сперва в фалангах посредине, а после в кулак, заводя большой палец снизу.

— Не каждую. Если так подумать, ты — единственная у меня такая, — хмыкает самодовольно опекун. — Но ты сама напросилась. Ни одной другой — настолько упрямой я прежде не встречал, — отпускает мою руку, оставив туда весу, и поправляет мои плечи.

Теперь уже я разглядываю его с интересом.

И почти не проклинаю себя за последующее:

— И много их, таких других ты встречал? Тех, что не такие упрямые и вообще сразу на всё соглашаются?

Ну, почему я не умею вовремя смолчать?

Можно подумать, мне есть разница…

Самое худшее, что действительно есть!

И вдвойне непонятно, зачем спрашиваю.

— Ну, чтобы уж объективно рассудить, — добавляю себе же в оправдание.

Такое себе оправдание…

Вот и он, кажется, о том же подумал.

— Поверь, ты не хочешь знать ответ на этот вопрос. К тому же, конкретно на нашу с тобой ситуацию это никак не влияет. Других дочерей у моей жены точно нет.

Вот же…

На этот раз я язык себе всё-таки прикусываю.

И не спорю, когда слышу:

— Ударь, — отходит чуть назад.

Для моего, очевидно удобства.

А я…

Не могу.

— Что, прямо сейчас? Тебя?

Да, уточнение — совершенно нелепое.

— Тут есть кто-то ещё? — усмехается опекун.

Разумеется, ответ — однозначный.

И всё равно не могу!

— Не буду я тебя бить, — тоже отступаю.

Он возвращает меня обратно в считанные секунды.

— Будешь, — категорично отзывается он.

Мотаю головой в новом отрицании. Предпринимаю новую попытку к отступлению. На этот раз мужчина сразу её пресекает.

— Или ты ударишь и мы узнаем, насколько всё плохо у тебя с этим, или же вернёмся к обсуждению того, сколько ещё поклонников у тебя есть, о которых я пока не знаю, — тихо, но вполне весомо проговаривает он.