Глава 47

Мы с Дармиром сели в карету. Его сильные руки были теперь удивительно нежны. Дверца захлопнулась, и стук копыт о снег возвестил о начале движения. Мы ехали не туда, не в сторону мэрии и не к моему дому.

Я сидела, сжимая дрожащие руки, все еще ощущая страх. Дармир медленно, осторожно, накрыл своей ладонью мои ледяные пальцы.

— Все будет хорошо, — наконец сказал он. — Лед крепок. Он не просто заменит стекло, а будет удерживать тепло внутри лучше любого окна. Твоим растениям это даже понравится. Особый микроклимат.

Он старался шутить, и я попыталась улыбнуться. Но вместо улыбки из груди вырвался сдавленный всхлип.

— Кто, Дармир? — выдохнула я, глядя на наши соединенные руки. — Кто мог так… за что? Оранжерея никому не мешала. Это же просто цветы…

Дармир замолчал, но когда заговорил снова, его голос был холоден.

— Один негодяй, чье имя даже не стоит произносить вслух, чтобы не осквернять им воздух. — Он сжал мою руку чуть сильнее. — И это моя вина, Белинда. Моя ошибка. Я видел, как он смотрел на тебя в тот вечер. Видел эту… жадность в его глазах. Мне нужно было выдворить его из города немедленно, как только он осмелился заговорить с тобой. Я проявил глупость, думая, что простого предупреждения будет достаточно для этого ничтожества. Я допустил, чтобы эта змея оставалась рядом, и она ужалила. Тебя. Через то, что ты любишь больше всего. Прости меня.

Мне не нужно было слышать имя. Оно всплыло в памяти само. Наглое, самодовольное лицо и маслянистый голос. Генри.

— Он хотел напугать, — прошептала я, наконец понимая. — Или заставить продать… Испортить все, чтобы потом прийти и предложить уехать.

Дармир кивнул, и его челюсти напряглись.

— Скорее, первое. Унизить. Показать свою мнимую силу. Наказать меня через тебя. Трусы и подлецы всегда выбирают самые грязные методы.

Карета плавно остановилась. Я выглянула в окно и увидела суровый фасад городского полицейского участка.

— Подожди здесь, — сказал Дармир, его голос снова обрел стальную твердость. Он выпустил мою руку, и сразу стало холодно. — Это мое дело. Нужно дать официальные показания и… обеспечить, чтобы правосудие было не только скорым, но и неотвратимым. Я не хочу, чтобы ты снова его видела и слышала.

Он вышел, не дав мне возможности возразить. Я осталась одна в тишине кареты, прислушиваясь к шуму улицы и собственному сердцу. Минуты тянулись мучительно долго. И вот дверь участка распахнулась. Сначала вышли трое полицейских. Они были не похожи на обычных патрульных, их бушлаты выглядели строже и темнее. Они что-то оживленно обсуждали между собой кивая. А следом за ними появился Дармир. Он обменялся с ними несколькими короткими фразами, и по его жесту полицейские направились к служебной карете, стоявшей рядом со входом. Сам Дармир вернулся к нашей. Открыл дверцу, но не садился.

— Мы едем дальше. Оставайся внутри. Я давно узнал, где он остановился, — его взгляд мягко, но непреклонно умолял послушаться. — Пожалуйста.

Он захлопнул дверцу и дал знак кучеру. Наша карета тронулась, и следом за ней, как тень, двинулась полицейская. Мы ехали по центральным улицам. Остановились у трехэтажной гостиницы «Сугроб». И там, прямо на крыльце, прислонившись к колонне, стоял Генри.

Он только что закурил трубку и с видом полного довольства наблюдал за суетой на улице. Увидев две подъезжающие кареты и знакомую фигуру Дармира, выходящую из одной, он замер. Самоуверенная ухмылка медленно сползла с лица, сменившись сначала недоумением, а потом страхом. Он инстинктивно отступил на шаг назад, к двери.

Я прильнула к холодному стеклу окна, затаив дыхание. Звуков я не слышала, но картина была ясной, как в немом спектакле.

Полицейские вышли и встали полукругом, блокируя пути к отступлению. Дармир шагнул вперед. И что-то проговорил.

Генри ожил, замахал руками, рот растянулся в кривой гримасе, из которой, я была уверена, летели отчаянные отрицания, оправдания, может, даже угрозы. Он тыкал пальцем в сторону города, потом в себя, в грудь, изображая невинную жертву. Он даже попытался сделать шаг навстречу Дармиру, но один из полицейских тут же преградил ему путь.

И тогда Дармир совершил простой, понятный и страшный для виновного жест. Он не стал ничего доказывать словами. А медленно повел рукой по воздуху. Его палец описал траекторию от крыльца гостиницы прямо в ту сторону, где стояла моя оранжерея. Он что-то сказал, и хотя я не слышала, я прочла по губам последнее слово: «…следы».

Все напускное возмущение Генри разбилось об неопровержимую стену доказательств. Он сгорбился, что-то еще попытался выкрикнуть Дармиру в спину, когда тот уже разворачивался, но это был последний, бессильный выпад.

Один из полицейских вынул из-за пояса стальные наручники. Генри отпрянул, но его быстро скрутили. Он больше не сопротивлялся. Его просто повели к полицейской карете и втолкнули внутрь.

Дверца нашей кареты открылась, и Дармир сел рядом со мной. Он вновь нежно провел рукой по моему лицу.

— Все кончено, — повторил он. — Теперь можно встретить стекольщиков. Твои цветы ждут.

Он снова взял мою руку, и на этот раз в прикосновении не было ничего, кроме тепла, защиты и тихой, непоколебимой уверенности в том, что самое страшное позади. И я поверила. Потому что Дармир был рядом.