Глава 18

29 сентября 1812 года

Как-то так получилось, что в имении Бахтеяровых мы задержались. Ольга уже потихонечку вставала, но была пока слаба и за общий стол не спускалась. О её состоянии волновались даже инвалиды, о чём от их лица постоянно интересовался Гаврила Федосеевич. Сама же Агафья Васильевна только радовалась такому количеству гостей, «всё им старикам не одним куковать»… особенно когда прибыла телега с продуктами.

Один из небольших тёплых сараев пришлось оборудовать под госпиталь. В людской просто не было достаточно места. Ну, да нашей инвалидной команде не впервой, так что вскорости всё было готово. Туда даже умудрились поставить пару железных печек, посему холод ни пациентам, ни девушкам, что ими занимались, не грозил.

Из разных «летучих» отрядов к нам подвозили увечных. Раненые сильно и не очень, но даже окровавленные, если они могли, то привозили небольшие букетики для моих подопечных. С одной стороны это веселило, а с другой…

Уже несколько раз навещавший нас Фигнер и негодовал по столь долгому отсутствию Павла. Он призвал нас быть осторожнее, а как минимум, лучше сменить место на какое-нибудь вглубь империи. Главное, подальше отсюда.

В отличие от остальных, этот партизан цветов не привозил. Лишь только раненых. Стихов не читал, больше рассказывая о происходящем в Москве и окрестностях.

Бонапарт разрешил солдатам грабить то, что ещё осталось не сожжено и что не успели вывезти москвичи, в массе своей покинувшие[72] город вместе с русской армией. Французы же отличились вызывающим пренебрежением к нашим ценностям. Маршал Даву устроил свою спальню в алтаре Архангельского храма. Успенский собор Кремля захватчики определили под конюшню, а в Архангельском организовали армейскую кухню. Ну а старейший в Москве, Свято-Данилов монастырь оборудовали под бойню скота.

Услышанное, до глубины души возмушало не только хозяев имения. Даже их дворовые желали отомстить за поруганные святыни.

А вот то, что делал этот отчаянный человек, не укладывалось ни в какие рамки. Он вливался в любую компанию солдат армии Наполеона. Александр Самойлович с лёгкостью представлялся вест-фальцем, баварцем, саксонцем или даже лотарингцем. Без труда он разгуливал промеж врага, слушал их разговоры, входил в доверие к офицерам, вызывал на откровения, а потом лишал жизни. Меняющий личины как перчатки и ощущающий опасность как родную стихию, Фигнер нашёл таких-же отчаянных головорезов, себе под стать. Они буквально очистили окрестности первопрестольной от мародёров и французских солдат. Сейчас это были самые спокойные для обывателей места. Даже простых разбойников было не встретить. Как он рассказал, последний раз его отряд подорвал шесть орудий и восемнадцать зарядных ящиков к ним.

С одной стороны, я им восхищалась. Бесстрашный, казалось, смеющийся опасностям в лицо защитник отечества! Но с другой… его хладнокровное спокойствие при уничтожении свидетелей своих действий… показательное безразличие при ликвидации пленных… всё это вызывало оторопь и неприятие. Это просто даже не по-христиански.

Ну а я… не могла оставить действующие в округе партизанские группы вообще без врачебной помощи. Никак не могла. Лишь обещалась этому жестокому человеку уехать из имения, как только вернётся жених. Судя по присланной им недавно записке, Павел должен вскоре быть. «Провидцу» и самому не нравилось, что госпиталь так надолго застрял на одном месте.

Мы же с Марфой, в сопровождении татар и телеги несколько раз выезжали к какому-либо отряду, в случае, когда привезти раненного не было никакой возможности. Оперировать приходилось на месте и уж потом вывозить в имение.

Вот и сейчас получила записку с деревенским мальчишкой, прискакавшем без седла на взмыленной лошади, которую придётся оставить у нас. Обратную дорогу животина просто не выдержит. Пацанёнку придётся съездить с нами в оба конца, дав лошади отдых.

Сейчас «курьер» с удовольствием поедал огромный ломоть чёрного хлеба с салом, выразительно при этом причмокивая. Он с интересом поглядывал на Ефимку, который старательно проверял моё седло. Мальчику тоже очень хотелось поехать с нами, но Егор строго-настрого запретил ему. Зато за поясом его торчала рукоять револьвера, чем помощник был очень горд и красовался перед посыльным.

В имении, конечно, он оставался не один. Девочки Соломона были при раненых, как и большинство инвалидов. За ними приглядывали парочка татар.

Нам же надлежало добраться до небольшого села Егорье. Нескольким раненным из отряда князя Ивана Михайловича Вадбольского[73] требовалось срочное лечение. Как всегда, бравые гусары, на этот раз Мариупольского полка, презрели опасность и поплатились. Несколько человек кое-как смогли доставить до села, но далее везти возможности не было. Так-что пришлось в срочном порядке отправляться в путь.

Нам с Марфой верхом предстояло быстро добраться до конечного пункта, а телега потихонечку нас нагонит. К тому моменту может даже и с операциями закончим.

Часа через три, меняя меняя аллюр с шага на галоп и обратно, наконец добрались. На въезде нас встретила большая каменная церковь с золотистой луковкой и высокой башней звонницы. Даже удивительно… встретить такую красоту в совершеннейшей глуши.

Хорошо, что я взяла с собой всё необходимое. Как и предполагала, одному из раненых требовалось переливание крови. Благо подходящий донор тут же нашёлся. Через пару часов подъехала и телега. Гусары попросились в самый крайний на селе дом, но всем нам места явно не хватало. Был выбор или ехать, хотя уже начинало темнеть или оставаться. Но ночевать было негде. Если только в хлеву, так как домик, такой-же как и по всему селу, небольшой. Он даже мал для сидящих на полатях детей, коих пересчитать можно с трудом. Кажется хозяйка производила их на свет чуть ли каждый год.

Решили всё-таки тронуться в путь, а группа гусар сопроводить нас до имения. Заночевали у небольшой реки со странным названием Бычек, которое нам сообщил парнишка. Он отправился с нами за лошадью принадлежавшей старосте. Не увидев свой собственности, тот даже не предложил остаться у него. Хотя его хибарка, была хоть и чуточку но больше, однако и она для нашего ночлега не подходила. Дабы раненые не замёрзли, пришлось разжечь два костра, между которыми их и расположили. Гаврила Федосеевич не зря сделал стоянку у реки. В скорости у нас побулькивал большой котелок наваристой ухи. Самое то, для потихоньку приходивших в себя раненых гусар.

Среди ночи меня разбудил какой-то шум. Неожиданно к нашему лагерю вышли какие-то люди, кинулись греться к костру и дрались за возможность доесть остающийся до сих пор тёплым суп, который подвесили недалеко от костра, чтобы если нужно, можно было подкормить пациентов. Странно, но напавшие не проявляли никакой агрессии, хотя все мужчины на стоянке направили на них оружие. Даже я держала револьвер.

Люди были голодны и страшно грязны… их довольно обтрёпанная форма говорила о том, что перед нами французы. Скорее всего, тех смутили гусарские ментики, в неясном свете костра которые можно легко спутать с французской формой.

Но даже то, что они попали в плен, пришедших явно не смутило, а скорее обрадовало. Наконец-таки они смогли поесть. Пусть не вдоволь, но наваристая уха всё-таки притупила чувство голода.

Они сами побросали оружие. Близко подходить я им не разрешила. Опасалась вшей. А потому пленных оставили отогреваться у внешней части костра. Они с удовольствием рассказывали гусарам о расположении своего отряда, но больше почему-то ругали Наполеона. Никогда ещё эта «великая армия» не оказывалась в столь плачевном положении. Голод достигал поистине невероятных размеров.

Большинство солдат, не расквартированных в Москве и не набивающих сейчас ранцы найденными ценностями, а вынужденные нести свою службу в других городах, были в ярости. Вовремя созданные главнокомандующим Кутузовым партизанские отряды буквально обрекали их на голодную смерть. На поиски пропитания отправлялись большие группы вооружённые пушками, иначе они могли более не вернуться.

Оставшиеся в городе солдаты вываривали себе кости давно павших лошадей, а посему уже половину французской кавалерии можно считать инфантерией[74], ибо она стала пешей.

Но даже этого не всем хватало. Большими группами они выходили на не убранные поля и просто выдёргивали колосья руками. Кто-то из «мозговитых» умудрился сделать ручные мельницы, которые теперь ценились на вес золота. Собранное зерно, каждый самолично молол для себя, даже офицеры не гнушаясь крутили жернова. Так подтвердилась старинная пословица: «кто не работает, тот не ест».

Да и с дисциплиной стало сложно. Солдаты в основном занимались откровенным мародёрством, а не своими служебными обязанностями. Ведь девяносто процентов своего времени люди банально искали себе пропитание. Пшеницу отступающая русская армия, как я помню, сжигала, но рожь и кое-какие овощи ещё можно было где-то найти.

Замешанное с водой тесто выпекали на золе в виде лепёшек. Кашу варить из семян могли не все. Соли же давно ни у кого не было. Правда, немногие использовали вместо неё порох. А некоторые пытались даже жарить тесто, заменяя сальными свечами масло. Каждый выживал как мог.

Но меня заинтересовал монолог усатого капрала, который вдруг начал рассказывать о пропадающих в лесах людях. Он спрашивал, как мы не боимся. Вначале я подумала, что он говорит о нападениях партизан, но нет.

Почти месяц назад, тогда ещё с небольшой группой французских солдат, он вышел на поиски еды.

— Мы остановились на небольшой поляне полной ягод. Вы не представляете, мадмуазель, — обратился он ко мне, заметив, что я начала прислушиваться, — до чего странной была это поляна. Кусты как будто кружили по ней, заводя людей в центр. Почти вся группа собралась там, обдирая ягоды. В основном все ели так, даже не собирая в миски.

— Вкусные были, наверно?

— Не знаю, мадмуазель, я постоянно покрываюсь пятнами от ягод и дышать тяжко становится. Потому и стоял в охранении.

— Что же случилось?

— Неожиданно поляну начал затягивать туман, хотя было утро и солнце светило ярко. Даже жарко. Откуда взяться туману?

Тут его прервал небольшой надрывный кашель. Капрал явно замёрз, и я попросила Марфу дать ему немного настоя, что мы теперь всегда возили с собой.

— Так вот, — продолжил он напившись, — странный туман заволок поляну ненадолго. Вскоре он начал рассеиваться, но своих собратьев по команде я больше не увидел. Они попросту исчезли. Я искал их вокруг, звал. Думал, может, решили пошутить надо мной, мерзавцы и отправился назад один. Но нет. Никто из них так более и не вернулся. И хотя я всё рассказал офицерам, мне не поверили. Моих друзей записали дезертирами.

Я слушала француза затаив дыхание. Все описанное очень сильно напоминало моё путешествие во времени. Интересно, куда их забросил туман.

— Вы говорите, что искали своих друзей? — спросила я.

— Да, мадмуазель, облазил и поляну, и всё вокруг, когда туман рассеялся.

— Нашли что-то необычное?

Мужчина посмотрел на меня с подозрением.

— Вы что-то знаете, мадмуазель?

— Нет, — ответила, улыбнувшись как можно естественнее. — Просто предполагаю, там что-то могло быть.

— Только какое-то старое дерево, со скрюченными ветвями и странными знаками. Хотя вокруг была пышная зелень. — сказал он задумчиво.

После этого разговора гусары тоже стали заинтересованно расспрашивать француза. Может и у них кто-то пропадал?

Остаток ночи прошёл спокойно, хотя никто кроме раненых так и не выспался.

Рано поутру тронулись в путь. В деревне Воскресенки нам пришлось разделиться. Гусары отправились сопровождать пленных в Медынь. По их словам, некоторые сведения должны быть срочно доставлены в ставку. Ну, а мы повернули на юг, в Воробьёво.

Телега двигалась неспешно, да лошади шагом, когда Руслан встрепенулся и стал поглядывать назад. Вдалеке показался крупный отряд и судя по цветам, французы с поляками.

Татары скучковались и посовещавшись озвучили своё решение. Телегу придётся бросить. Раненых перебросят на крупы лошадей. Группа разделится. Часть с раненными галопом едет до поворота, а там лесной тропой. А часть попробует увести французов за собой.

С пациентами пришлось немного повозиться, и почти все лошади оказались с двумя седоками, кроме женских. На первых порах скакали все вместе, затем мы завернули, а прикрывающие, дождавшись, чтобы мы скрылись из виду поскакали в другую сторону.

Какое-то время неслись галопом, но с двойным весом кони стали быстро уставать. Перешли на шаг и через полчаса выехали на дорогу. Немного тихого шага дабы привести животных в порядок. Наша группа как раз переходила небольшой холм, когда я заметила преследователей. Скорее всего те тоже разделились. И… они заметили меня.

— Егор, заворачивай в лес! Веди! Попробуй вывезти!

Кивнув, «охотник» первым завернул с дороги и все остальные последовали за ним. Последними были мы с Марфой и уже проехав немного она обернулась и заметила, что я остановилась.

— Но…

— Тсс… — я прижала палец к губам, — в отличие он ваших, на Ветре я спокойно оторвусь от них. Тем более, на пригорке, они видели меня одну. Прошу, поспеши! Постараюсь от них уйти.

Я отправила своего верного друга опять в галоп. Когда он уже стал заметно уставать, обернулась. Вся группа так и преследовала меня. Ну что ж…

Остановилась и свернула в лес. Правда в противоположную сторону от той, куда наших увёл Егор. Раньше в детстве, я любила прятаться от деда, когда мы вместе катались. А для этого мне нужна помощь, и я надеялась её найти.

Впереди наконец показалась удобная для этой цели ель. Широкая, разлапистая, она могла быть настоящим шатром. Соскочив и раздвигая ветки повела Ветра поближе к стволу. И там уложила его на землю. Взобравшись на нижние, даже надломила их, чтобы полностью скрыть коня. А после устроилась рядом с ним, положив его голову на колени и прижимая просила не шуметь.