Глава 20

5 октября 1812 года

Прошедшие дни были на удивление спокойны, если не считать прапорщика, которого истязала жесточайшая горячка. Мы испробовали уже все имеющиеся у нас настои и травы, но пациент по большей части находился в забытье.

От безысходности, переговорив ещё раз с «провидцем», даже пробовала кормить его заплесневелым хлебом. Увидев подобный «эксперимент», один из членов инвалидной команды предложил старинный рецепт своей семьи — смесь из лука, чеснока, вина и говяжьих потрохов. Я же была согласна попробовать и это, ибо к прапорщику уже предлагали вызвать батюшку, чтобы мог соборовать его, если ещё хоть раз ненадолго придёт в себя.

Настроение немного подняло письмо от Марии, наконец нашедшее меня. С началом войны я старалась писать «бабушке» хоть раз в неделю, если выдавалась такая возможность. Отправляли их обычно вместе с почтой из штаба. Впрочем, на ответные я не рассчитывала. Но в последнем письме, которое Павел увёз с собой, отправляясь к главнокомандующему, написала родне, что приставлена к развозному госпиталю в Калуге.

Туда-то неожиданно и пришёл ответ. Естественно, по словам Марии, Екатерина Петровна была недовольна моим своеволием. Даже журила Павла. Но более всего была счастлива тем, что мы живы и невредимы. Известие о гибели старшего сына на какое-то время лишило её сил. Но они ежедневно поминали нас в своих молитвах. «Тётушка» спрашивала, что интересного рядом со мной происходит. Ну, а «бабушка», в конце письма, собственно рукой приписала жениху, чтоб пуще хранил меня и не давал творить глупости.

Павла подобный post scriptum[81] только позабавил. Но ехидничать «провидец» не стал. Со времени приезда он был чем-то недоволен и молчалив.

— Mon cher, что-то так гложет тебя, что даже наши инвалиды тревожатся, — решилась всё же расспросить его за вечерним чаем, сидя на веранде. — Это из-за «золотого» обоза?

— Ты преувеличиваешь, mon ange. Со мной всё в порядке.

— Скорее преуменьшаю. Ты сам не свой с момента приезда из ставки.

— Нет. Не из-за обоза, тут другое. В известной мне истории светлейшего также пытались сместить. Но всего объёма этой подставы я не осознавал. В том числе количество вовлечённых в это людей различных рангов.

— Сам государь не жаловал его, но назначил. Куда уж выше?

— Ты права, ma chère. И я удивлён таким его поступком, особенно узнав кое-какие части этой подоплёки.

— Что-же так тебя возмутило?

— Я уже был в штабе, когда с предложением о мире к главнокомандующему приезжал генерал Лористон[82].

— Помню, и должен был получить отказ. Ты разве хотел бы подобного мира?

— Нет, конечно. Подпиши Бонапарт мирный договор в Москве, и его бы считали победителем. Даже притом, что он уже потерял большую часть своей армии.

— И что же так тебя разозлило, mon cher?

— Ни что… а кто! Вильсон, зараза! Оказывается, один из влиятельнейших врагов Кутузова, сидит прямиком в его штабе. Правая рука английского посла в Петербурге, лорда Каткэрта, плетёт интриги и поддерживает Беннигсена.

— Вильсон?

— Ну да, английский комиссар при русской армии, сэр Роберт Вильсон[83]… генерал. Эта тварь ежедневно строчит доносы и Александру, и своему начальству. Но это-то не удивительно. Возмущает другое. Он позволяет себе выговаривать светлейшему своё неудовольствие. Требовал присутствовать при разговоре с французом. Ну как же, даже возможность переговоров — это такой удар по привилегии Англии, заставлять других таскать для них каштаны из огня. Они же кроме своей блокады ни о чём больше думать не могут. А двое его прихлебателей — принц Ольденбургский и герцог Вюртембергский во всём его поддерживают. Эти иностранцы нагло вмешиваются не в своё дело. Мир или война у России с Францией — не их дело. А этот британский выскочка, ведёт себя как хозяин в ставке. Ещё и смеет высказывать главнокомандующему своё неудовольствие.

— И что, пробился он на аудиенцию?

— Нет, Михаил Илларионович проигнорировал его, но того это только разозлило. Мы с Фигнером ненароком слышали, как англичанин выговаривал принцу, что «старый маразматик тает от французских ухаживаний и комплиментов, да не против заключить, наконец, мир. Надо бы довести до сведения Александра, что те смогли привлечь Кутузова и готовятся оторвать Польшу, а в самой России устроить революцию, взбунтовав донцов».

— Но ведь переговоры так и не начались.

— И не могли, француз приехал за подорожной в столицу, чтобы встретиться с государем. Но так её и не получил. Вильсон весь ядом изошёлся. Как же… ведь у них в Бирмингеме вот-вот рабочие взбунтуются.

— Генералы пытались подслушивать?

— Как смогли бы? Там столько народу собралось в тот момент рядом с комнатой. У всех на виду были. Но вызывающе поглядывали на француза, когда того провожали к светлейшему.

— Не уж-то и слухов не было, о чём разговор вели?

— Почему же, главнокомандующий потом сам сказал, что сравнил «великую армию» с нашествием татар Чингизхана.

— Но есть же разница, — воскликнула со смехом.

— Вот, и Лористон так сказал. Но светлейший возразил, что «для русского народа никакой разницы нет».

Нас прервал посыльный. На этот раз от Фигнера. Тот со своими людьми почти ежедневно наведывался в первопрестольную. По его словам, в городе что ни день, лилась кровь. Французы дрались за оставшихся в живых лошадей друг с другом. Не проходило ночи и без нескольких убийств мирных граждан, остававшиеся совершенно безнаказанными. Город наполнял смрад от неубранных гниющих в домах и во дворах трупов. Еды не было. Зато, чего было в достатке, так это выпивки. Убегающим москвичам было явно не до вывоза алкоголя. Они спасались сами.

Но оставшиеся, не без наущения самого партизана, подстерегали напившихся французов и убивали их, если обстановка позволяла. Что было не трудно. Город обезлюдел. Из тридцати тысяч домов, имевшихся в Москве перед войной, сейчас же вряд ли сохранились хотя бы тысяч пять.

Александр Самойлович же был уверен, что французы Москву скоро покинут. Так как уже разосланы приказы артиллерию и кавалеристов более в город не отправлять, оставаясь на месте, где застанет их приказ. Также началась эвакуация раненых. Их везут в Можайск и Смоленск. А по вражескому штабу ходят слухи, что армия расположится на зимние квартиры между Днепром и Двиной.

Партизан так же подтверждал их с Павлом расчёты захваченными казаками письмами. Сеславин особенно старался в этом деле, так что неприятелю приходилось высылать по три или четыре курьера друг за другом, надеясь, что хотя бы один из них доберется до нужного адресата.

И попадались довольно-таки интересные депеши. Например, письмо Наполеона, где он приказывает послать два миллиона франков в Португалию, два миллиона во французскую армию, сражающуюся на севере Испании, полмиллиона — армии, что в центре Испании, полмиллиона — в Каталонию…

Какие же сокровища император собирается вывезти из России?

— Ты знаешь, mon ange, — обратился ко мне жених, — что этот «золотой» обоз так и не был найден. О нём не нашли никаких известий даже в нашем времени. А там был крест с колокольни Ивана Великого…

— Как же ты хочешь распорядиться этим золотом, если найдёте?

— Лучше всего отдать государству. Боюсь, что нас, за владение такими богатствами прирежут не задумываясь.

По договорённости, нам следовало направляться поближе к Малоярославцу. Павлу стоило больших трудов убедить Сеславина отслеживать это направление, дабы вовремя упредить Кутузова. Но решили идти до самой ставки, в Тарутино.

Я опасалась отправлять прапорщика в Калугу, думая оставить его на попечение какой-нибудь местной крестьянки. Хотя этого не понадобилось. Не знаю, что именно помогло, но горячка стала спадать, давая надежду на исцеление. Подготовив несколько листов с назначениями и указаниями для лекарей, всё же велела доставить его в госпиталь.

И вот, на следующий день, сидя верхом на Ветре, понимаю, что вновь начинается кочевая жизнь.

Недалеко от деревеньки Кудиново, повстречали странный караван. Не поверила бы, если бы не видела собственными глазами. Трое молодых женщин, одетых в порты и сидящих на лошадях по-мужски, держали в руках ружья. В подводе, на козлах которой тоже сидела девушка, лежали несколько раненых французов, остальные пленные шли рядом, придерживаясь за телегу.

Поравнявшись с нашей группой, барышни представились. Они оказались из Боровска. Организовав свой отряд, «амазонки» разгромили небольшую команду французов, взяв оставшихся в плен.

Хотя… тут же пришли на ум лубки со старостихой Василисой Кожиной[84], которая чуть ли не косой рубила неприятеля.

Узнав, что мы развозной госпиталь, просили осмотреть своих пленных и оказать им возможную помощь. Было приятно наблюдать уже их удивление, когда они увидели, что все медики женского пола. Как же они были расстроены, что обучиться сейчас этому негде, а все девочки — мои персональные ученицы. Двое из Боровских хотели присоединиться, но должны были доставить пленных в Калугу. Предложила желающим найти нас позже при действующей армии.

Из-за этой встречи, прибыли на место уже на следующее утро. Пришлось переночевать в пути.

Главная ставка встретила нас шумом. Мы опоздали к знаменитому Тарутинскому бою[85]. Хотя, я так и не понимала, почему в истории его называли именно так. Ведь сам бой происходил намного севернее.

Беннигсен носился по лагерю от одного высокопоставленного человека к другому, старался собрать группу сподвижников. Но достаточной власти почти не у кого уже не было. Леонтий Леонтьевич был вне себя от ярости, что ему не дали поддержку в прошедшем бое, а сейчас, в штабе, у него осталось лишь номинальное звание «начальника». Ведь его назначали высочайшим повелением и снять его самолично Кутузов не мог. Но вот лишить власти… Светлейший просто назначил Коновницына[86] дежурным генералом штаба русской армии. И с этого момента Пётр Петрович стал правой рукой Михаила Илларионовича. Именно через него проходила вся переписка главнокомандующего с подчинёнными ему военачальниками. Квартирмейстером стал генерал Толь, а начальником секретной части — полковник Эйхен. Кутузов сделал так, что без подписи этих троих нельзя было сдвинуть ни единого человека из армии в какую-либо сторону.

Это не Барклай, против которого так успешно интриговал Беннигсен в начале войны. Тот не мог он сравниться с Кутузовым ни в авторитете, ни в популярности. Светлейший и вовсе не думал оправдываться в своем решении в день Тарутина. У главнокомандующего была своя твёрдая мысль, и ни с чем, кроме неё, он уже не считался. И хотя Леонтий Леонтьевич кричал на весь лагерь о трусости Кутузова, заручиться хоть чьей-то поддержкой так и не смог.

Беннигсен был известен очень многим как бессовестнейший взяточник. В своё время, в качестве главнокомандующего он брал огромные откупные с поставщиков, покровительствовал интендантским ворам и погубил русскую армию страшным поражением под Фридландом[87]. Ходили слухи, что при нём солдаты в полном смысле слова голодали до смерти, а он, не имея раньше никакого состояния, стал богатейшим человеком, именно обобрав российскую армию. При подобной репутации не ему было тягаться с Кутузовым.

Сама деревня Тарутино кипела жизнью. Особенно повеселила изба, на всю наружную стену которой было написано мелом «Секретная квартирмейстерская канцелярiя». Здесь нас встретил Фигнер. Который просто «украл» у меня жениха. А сам дал провожатого, который провёл к избе, выделенной нам для стоянки.

В дом женщины заселяться не стали. В ней не было ни столов, ни стульев, ни какой другой мебели. Просто, почти по пояс она была завалена соломой, и нашим сопровождающим предстояло спать там вповалку. Как бы ни нахватались всякого.

Вернувшийся Павел был уже не весел. Вся его группа сбиралась отбыть. По информации, полученной Фигнером, перед уходом Наполеон решил напоследок взорвать Кремль. Генерал Мортье хватал на улицах выживших горожан и, используя их как рабочую силу, заставлял рыть подкопы.

А именно на завтра был назначен «выход» армии из Москвы. Почти стотысячное войско, не считая гарнизона Мортье, начнёт движение. Но уже несколько дней наполненные доверху возы награбленного добра подготовлены к вывозу из города.

В семь утра начнётся движение армии. Иностранцы же с женами и детьми, оставшиеся при вступлении французов и теперь уходившие, опасаясь мести со стороны русских, пешком или на экипажах постепенно ещё ночью покидали первопрестольную и двигались в сторону Калуги. Тысячи людей растянувшиеся длинной вереницей.

Количество заложенной взрывчатки было огромно, но партизаны надеялись очистить Кремль от мин хотя бы частично. Естественно, незаметно разминировать ночью то, что минировали почти три дня, было невозможно. Ведь зачем-то же за пару дней до этого французы сожгли Симонов монастырь.

Уже выйдя из города Мортье, должен был дать выстрелом из пушки знак к действию. И его ждало большое разочарование. Взрывов было намного меньше, чем запланировали французы. Немного пострадала часть Арсенала, несколько башен, а также пристройки к колокольне Ивана Великого. Частично были повреждены здание Сената и стены Кремля.

Остальные запалы удалось обезвредить вовремя. Хотя, думаю тут ещё помог проливной дождь, начавшийся ночью. Он наверняка подмочил порох и фитили.

Правда, не обошлось без потерь. Для поджога были оставлены небольшие вооружённые отряды. Не знаю, сколько человек погибло в группе Фигнера, но команда «провидца» не досчиталась троих. Да и мои татары потеряли одного из своих.

Наполеон, бесславно покинул Москву, а партизаны так и не успели обнаружить нужный им обоз. Оставленные следить за ним люди были убиты.