Глава 11

Мое славное воинство выстроено на льду под самым левым берегом Волги. Четыре неровные шеренги по двадцать человек, из которых шестьдесят — это мои, так сказать, невольники, а двадцать — дворовый люд главных акционеров. Все они здесь не по доброй воле, а в силу прямой воли своих хозяев, поэтому насчет их боевых качеств я никаких иллюзий не питаю. Выстраивая этот порядок, Калида практически в ручном режиме ставил на свое место почти каждого из них. Так что у меня нет ни малейшего сомнения — с первым же шагом этот строй превратится в неуправляемую толпу.

Здесь почти весь мужской состав моего поселения. Заячьи треухи, куцые разномастные шубейки и лапти гармонично смотрятся с топорами, вилами и изредка торчащими наконечниками копий. Картина удручающая, но я очень надеюсь, что эти люди сегодня в бой не вступят. В моем плане они здесь только для антуража. Главная роль отводится полутора десятку бойцов в кольчугах и моим стрелкам. Стрелки сегодня без арбалетов, а вооружены в основном дубинками. Они, вперемешку с окольчуженными бойцами, выстроены первой линией перед остальным ополчением.

Я стою в этой же линии и чувствую себя, мягко говоря, некомфортно. Кольчуга с чужого плеча давит своим весом и натирает везде, где может. Шлем стискивает башку железным ведром, а длинный меч леденящий ладонь напоминает, что все это не игра, а жутковатая реальность.

Смогу ли я рубануть этой штукой живого человека, не сделавшего мне ничего плохого? Вопрос⁈

Нервы накалены до предела, а сердце грохочет в груди как кувалда. Бросаю взгляд направо, там суровый профиль Калиды. Слева коренастая фигура Луготы. Это он поделился со мной доспехами, тем самым недвусмысленно дав понять, где во время боя следует быть человеку, который все это затеял. Здесь же, в первой шеренге, стоят и остальные члены товарищества: Острата, Алтын зуб и Путята. Я на полголовы выше самого высокого из них, и мне хорошо видны их угрюмые лица. Сразу вспоминается вчерашний совет и полное отчаяние в голосе боярина Остраты.

— Да ты безумец, Фрязин! Ты что наделал⁈ Мало того, что порубят нас завтра в капусту, так еще и добра лишимся, и семьи свои по миру пустим! Как я вообще мог с тобой связаться. — Он тут же набросился на тысяцкого. — А все ты, Лугота Истомич! Уговорил же… Поверим ему, он знает, что делает! Ты и сейчас так же думаешь⁈

Лугота молча хмурится, сказать ему нечего. Ясно, что он думает точно также как и его товарищ — чужак ловко подставил их под мечи новгородцев. Хочешь не хочешь, а теперь придется драться и договориться по-тихому уже не удастся. Новгородцы народ азартный, да и в победе уверены, зачем им отказываться от спора, ведь все зерно даром получат.

Его взгляд обжигает укором, мол, что же ты меня так подвел-то, а я, изобразив на лице обиду, отвечаю с железной твердостью.

— Ты, Острата, лишнего-то не болтай. Я с ума не сошел и за слова свои отвечаю. Завтра, коли мы все выйдем на лед и проявим твердость, то новгородцы отступят раньше, чем прольется первая кровь.

Не скажу, что я в этом абсолютно уверен, скорее питаю большую надежду на такой результат. Лесное сражение показало, что мое новое оружие действенно, а с учетом эффекта неожиданности есть все основания верить в положительный исход моей авантюры.

Этот мой оптимизм разделяют далеко не все, о чем тут же яростно возопил Острата.

— Да с чего бы! Недорослей твоих испугаются, что ли⁈ А ежели иное что у тебя есть в рукаве, так ты расскажи обществу, не таись!

Это был самый волнующий вопрос, и все, кто присутствовал тогда в зале, устремили на меня вопросительные взгляды. Слухи о спасении каравана с хлебом и победе над грабителями все еще бродили по городу. Огненные молнии и стрелы, пробивающие кольчуги, обрастали былинными подробностями, но реально даже очевидцы мало что путного могли рассказать. Горожане пытали расспросами и моих стрелков, и детей боярских, участвовавших в бою, но те выдавали подчас такое, что только еще больше запутывали своих слушателей. Думаю, что большинство разумных людей вообще не верили этим россказням и считали все выдумкой, запущенной моими доброхотами. Тем не менее общий флер загадочности моей персоны за последнее время значительно вырос, добавляя мне как последователей, так и недоброжелателей.

Выдержав тогда этот общий немой вопрос, я ничего разъяснять не стал, а отделался лишь уверенным обещанием.

— Ничего я вам сейчас рассказать не могу. Просто выходите завтра на лед, проявите твердость, и бог пошлет нам всем удачу, можете мне поверить.

Моя самоуверенность никого полностью не убедила, но все же подпитала тот маленький огонек доверия, что все больше и больше разгорался в них со времен заключения нашего союза.

Лугота поднялся первым.

— Ладно, выйдем завтра на лед, коли уж все равно другого выхода у нас нет. — Он еще раз мрачно зыркнул в мою сторону и с какой-то обреченностью хмыкнул. — Даже не знаю, почему я все время ведусь на твои обещания⁈

Сейчас, стоя в первой шеренге бойцов, я убежден, что наступающий момент решающий. Если одолеем новгородцев, то мой кредит доверия в Твери вырастет настолько, что можно будет говорить о будущих реформах, а ежели нет, то скорее всего придется отсюда сматываться. Таких потерь мне не простят.

Я играю ва-банк, потому что нужно спешить. У меня нет времени на долгое и постепенное завоевание доверия тверичей. Времена надвигаются суровые и раскачиваться некогда. Нужны коренные изменения уже сейчас, а без всеобщей поддержки жителей Твери мне этого не провернуть.

Оборачиваюсь и поднимаю взгляд на заснеженный косогор. Там, буквально в тридцати шагах вверх по склону, за невысокой стеной молодого ельника, стоят три метательные машины. Тяжелые десяти килограммовые снаряды уже приготовлены к выстрелу. Они почти в два раза больше тех, что мы испытывали ранее. Такие рукой уже далеко не бросишь, они где-то около двадцати сантиметров в диаметре и вмещают почти полтора литра спирта. Дальность полета такого заряда не более сотни шагов. Это намного меньше их более легкого прототипа, но тут надо выбирать из того, что требуется: мощность заряда или дальность поражения.

Сейчас для меня поражающий фактор куда важнее, ведь противник стоит всего в пятидесяти шагах. Их на вскидку примерно столько же сколько и нас, ну может ненамного больше, но организация на порядок выше. В первой шеренге народ явно состоятельный, все в броне со щитами и мечами. Здесь же и ливонцы, тоже экипированы не хуже. За ними народ попроще, без кольчуг и шлемов, но с длинными тесаками или секирами. На шаг впереди строя стоят мои вчерашние гости и с ними еще кто-то. Присматриваюсь.

«Ба, знакомые все лица, — чуть не восклицаю в голос, — Епифаний! А где же твой ганзейский дружок⁈ Не иначе как до сих пор по лесам бегает!»

Вижу, что он что-то шепчет на ухо Афоне, но тот раздраженно отмахивается и кричит мне.

— Ну что, наместник, вы готовы⁈

Бросаю взгляд назад, на ельник и, поймав утвердительный кивок Куранбасы, ору в ответ.

— Готовы.

Усмехнувшись, Афоня опустил личину шлема на лицо и махнул рукой — пошли! Новгородские шеренги тут же шагнули вперед, ощетинившись мечами и копьями.

Противник идет не в ногу, но все равно тяжелый шаг более сотни людей отдается в голове. Мое воинство смотрит на меня и ждет команды, а я, не отрываясь, слежу за приближающейся линией. Расстояние отмерено, и баллисты выставлены точно по нему. Вот и контрольная отметка. Даю отмашку и почти сразу слышу три глухих удара веретена об отбойник. Тук, тук, тук! Три шара, перелетев через наши головы, грохнулись прямо под ноги передовой новгородской шеренге.

Разрыв, второй, третий, и под перепуганные вопли пелена черного дыма заслонила от нас новгородцев.

Вскидываю над головой меч и ору как очумелый.

— Пошли, ребята! Покажем супостатам кто тут сила! — Не глядя, бросаюсь вперед, крича местный боевой клич. — Тве-е-ерь!

Вслед за мной слышу раскатистый рык Калиды

— Тве-е-ерь!

За ним бас Луготы и тут же мощно по всему фронту.

— Тве-е-ерь! Тве-е-ерь!

Впереди мечущиеся горящие фигуры. На ходу сбиваю одну из них с ног и затаптываю пламя. Строй противника сломан. Люди шарахаются от огня, и наша лавина почти не встречает сопротивления. Задние ряды новгородцев уже бегут и остаются только несколько отдельных островков сопротивления. Один из них, самый крупный, собрался вокруг оставшейся старшины. Человек десять самых стойких бойцов, все в кольчугах и с мечами. Эти сдаваться не собираются — это видно по оскаленным закопченным лицам.

Мои люди тоже понимают это и, взяв этот оплот обороны в кольцо, на рожон не лезут. Под льющуюся с обеих сторон отборную брань, протискиваюсь между спинами, отталкиваю последнего и делаю шаг вперед. Теперь передо мной только бешеные глаза и белые зубы на черных обгорелых рожах.

Поднимаю руку и ору, перекрикивая ругань.

— Тихо!

Мои замолкают, а вслед за ними утихают и новгородцы.

Всматриваюсь в лица, пытаясь отыскать Афоню, но перепачканные сажей обгорелые лица все одинаковы, и я просто кричу в толпу.

— Афоня, ты здесь⁈ Слово к тебе имею!

Передний ряд раздвинулся, пропуская старшего вперед. Узнать его сейчас действительно трудно. Борода обгорела, морда черная, руки и шея в бордовых волдырях.

— Чего надо⁈ — Новгородец сплюнул на землю черным сгустком.

Окинув его потрепанную фигуру, я не могу удержаться от злорадства.

— Ну что, Афоня, признаешь проигрыш или продолжим.

Он зло скалится в ответ.

— Какой проигрыш, ты сначала возьми нас!

Я спорить с ним не собираюсь и молча достаю из сумки керамический шар. Эта граната такая же как и те, что я использовал при нападении грабителей. Положив ее на ладонь, я также без слов поджигаю фитиль, и в установившейся гробовой тишине что есть силы бросаю ее в сторону. Там грохочет разрыв, чиркают по насту разлетающиеся осколки, и белый снег вспыхивает синеватым пламенем.

— У меня таких игрушек много, — я почти добродушно усмехаюсь, — себя не жалко, так людей своих пожалей.

Сжав зубы, Афоня молчит, но из задних рядов к нему вдруг протиснулся кто-то из ливонцев и что-то яростно зашептал в ухо. Что тот говорит я не слышу, но по тому, как новгородец кривится, понятно, что немцы гореть не хотят. Их в этой сжавшейся кучке едва ли не половина, и это решает дело. Кинув на своего неверного союзника ненавидящий взгляд, Афоня поднимает вверх руку и обращается к своим, кто еще сопротивляется.

— Все, шабаш! — Он переводит на меня мрачный взгляд. — Ладно, признаю, сегодня ты выиграл, наместник! Мы заплатим твою цену, но ты не особо радуйся. Ныне твоя взяла, но ты помни, Господин Великий Новгород ничего не забывает и обид не прощает.

* * *

В натопленном помещении царит желтый свет от спиртовых ламп и почти физически ощутимая человеческая мука. Стоны, приглушенный гомон и тошнотворный запах крови и пота. Протискиваюсь мимо сидящих и лежащих людей. Это еще не все, многие с легкими ожогами и ранениями остались за дверью. Здесь не только мои, но и тверичи, и даже новгородцы. Все ждут своей очереди, потому как страждущих много, а врач у меня один. Или правильнее будет одна.

В дальнем углу, у топчана, стоит Иргиль. Ее узкая девичья спина в белом льняном сарафане среди потных мужских торсов выглядит как что-то инородное, попавшееся сюда совершенно случайно и по ошибке.

Не могу не сдержать ироничной улыбки. Этот прилепившийся к самой стене острога сруб до сего дня народ обходил стороной. Я помню, как слух что я везу с собой ведьму прилетел в Тверь раньше, чем караван добрался до городских ворот. Сам тысяцкий Лугота специально выехал вперед ради этого. Тогда он настойчиво советовал мне не тащить дьявольское отродье в город, а если уж так приспичило, то поселить ведьмачку где-нибудь поблизости, но за пределами городских стен. Я провоцировать конфликт не стал и приказал выделить Иргиль дом у себя на левом берегу. Там я полноправный хозяин, и чтобы кто не думал, вслух никто не посмел даже пикнуть.

С того дня прошел уже почти месяц, Иргиль обжилась, народ попривык к ней, но все равно, после боя даже наших раненых принесли сюда только после моего прямого приказа. Тверичи и новгородцы подтянулись позже.

После того как Афоня признал проигрыш я объявил всем, кто еще остался на Волжском льду.

— Раненых и обожженных тащите в острог. — Я указал на стену, венчающую кручу левого берега. — Кто может, пусть сам идет, там всем нуждающимся окажут помощь.

Поначалу принесли только тяжелых, сильно обожженных и с глубокими ранами, но после того, как Иргиль зашила первого, потянулись и остальные. Ее мази снимали боль от ожогов, травы и заговоры останавливали кровь, а там, где было необходимо, она проводила почти полноценные операции: чистила раны от осколков костей, стягивала сосуды, зашивала и дезинфицировала.

Даже небольшая рана в этих условиях грозила распространением инфекции, по-нынешнему горячкой, а этого боялись и в эти времена. Слух разнесся быстро, и вскоре подтянулись даже те, у кого были незначительные царапины. Эти пришли скорее из любопытства, просто поглазеть, как там ведьма людей православных спасает. Так что народу набралось немало.

Протиснувшись сквозь толпу, проверяю, все ли сделано как я приказал. Осмотревшись, прохожу в угол где работает Иргиль. Не оборачиваясь, она почувствовала меня за спиной и недовольно бурчит.

— Ты бы сюда еще весь город позвал! Я тебе скоморох что ли⁈ Помощника бы лучше выдал! Не видишь, одна я тут до утра буду возиться.

Не обращаю внимания на ее ворчание и искренне улыбаюсь.

— Я только за! Скажи кого тебе дать, и я постараюсь тебе помочь. — Изображаю рабочий конструктивизм, но на Иргиль это не действует. Она продолжает ворчать, одновременно заштопывая лежащего перед ней раненого.

Зрелище надо сказать не для слабонервных, поскольку шитье идет на живую без всяких обезболивающих. Боец с рубящей раной на груди впивается зубами в торчащую из рта палку и мычит от боли. Его ногти скребут по деревянному топчану, но он терпит и старается не шевелиться.

Понимаю, что Иргиль ворчит не из-за отсутствия помощников, а просто таким образом она выплескивает накопившуюся усталость, и все же мысль о том, что ей нужна помощь уже засела в моей голове.

«Не помощники, а скорее последователи и ученики, — определяю правильное направление, — они будут помогать ей и одновременно учиться. Все верно, нужна медицинская школа, и об этом надо думать уже сегодня».

С этой мыслью разворачиваюсь к выходу и вдруг ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Всматриваюсь в полумрак дальних углов и нахожу того, кто, не стесняясь, пялится на меня. От проявления такого неуважения я уже как-то отвык и первое, что вспыхивает в голове, это возмущение:

«Это кто ж такой-то⁈»

Не успеваю так подумать, как узнаю того немца, что не бросил помирать в лесу.

«Смотри-ка, не сдох все-таки! Живучий!» — Успеваю удивиться, а спасенный грабитель, словно поняв, что его узнали, вдруг вскакивает и ковыляет ко мне.

— Наместник! Прости меня за невежливость, — торопится он высказаться, — но позволь слово молвить. Я…

Только сейчас до меня доходит, что незнакомец говорит со мной ни на русском, ни на немецком, а на датском. Обрываю его на полуслове и сурово спрашиваю:

— Ты кто такой, назовись⁈

— Я Эрик Хансен, младший в семье Хансенов из Борншольда.

Иронично усмехаюсь на это.

— Так что же тебя, Хансен, потянуло разбойничать так далеко от родины.

Смущаясь, он искренне восклицает.

— Да я же не знал! Карл Рютте в Ревеле нанимал людей для охраны торгового каравана в Москову, ну я и пошел. Потом Карл сказал, что у него обманом увели зерно и надо его вернуть. Обещал за помощь хорошие деньги, и я согласился, хоть и понимал уже тогда, что он скользкий как змея.

— Понимал, а все же согласился! — Ловлю его на слове, и он, сокрушаясь, соглашается.

— Да уж больно деньги мне были нужны…

Выслушивать оправдания какого-то датского бродяги у меня нет времени, и я вновь обрываю его.

— Ладно, мне покаяния твои не нужны. По-хорошему бы башку тебе снести за дела твои поганые, но радуйся, я сегодня добрый. Так что, коли есть силы ступай на все четыре стороны, не держу. И уж если судьба пощадила тебя в этот раз, то надеюсь, ты сделаешь правильные выводы и на Русь больше не сунешься.

Сказав, уже собираюсь шагнуть дальше, как датчанин чуть ли не хватает меня за рукав.

— Подожди, наместник! Ты не понял меня! Я не за прощением к тебе, я за службой. Возьми меня к себе, и я искуплю вину свою сторицей, клянусь!

Поворачиваюсь и внимательно всматриваюсь в ярко голубые глаза скандинава. Вижу, не врет. Во всяком случае, сейчас. Искренне хочет ко мне на службу, а вот каковы его мотивы, это вопрос другой. Люди мне нужны, как воздух, а верные люди еще больше, а будет этот надежным товарищем только время сможет сказать.

Выдерживаю паузу и держу его в напряжении, а затем все же смягчаюсь.

— Наглый ты, датчанин! Тебе палец, так ты готов и всю руку… — Усмехнувшись, делаю шаг дальше к выходу и, не поворачиваясь, роняю. — Ладно, оклемаешься совсем, подходи. Посмотрим на что ты годен!