Глава 10

Под низким потолком чадит свеча, остро воняет потом, навозом и кровью. Хибара маленькая и тесная. Хозяева, бородатый мужик и баба с выводком из пяти зыркающих на нас малышей, сидят в противоположном углу. Между нами очаг, выложенный прямо на полу. Потрескивает огонь, разгоняя лишь подобие тепла. На лавке, у затянутого какой-то мутной пленкой оконца, лежит раздетый по пояс Турслан. Рядом с ним, прямо на земляном полу, стоит на коленях Калида. Копаясь кривым ножом в ране монгола, он в который уже раз кричит на Куранбасу.

— Ну куда ты светишь⁈ Куда⁈ — Подняв вверх разгневанный взгляд, он зло шипит. — На рану свети, я же не вижу ни хрена!

Я сижу у самого очага, закутавшись в шубу, и к ним не лезу. Во-первых, меня тошнит от одного взгляда на здешнюю хирургию, а во-вторых, мне поручено следить за хозяевами. Важно, чтобы никто не сбежал и чтобы мужику не пришло в голову схватиться за топор. Я хоть ему и объяснил, что нам ни добро, ни полон не нужен, что мы сами заплатим за постой, но кто его знает. Времена ныне неспокойные, чего ему нам верить.

Слышу за спиной, «дай иглу», и понимаю, что операция подходит к концу. Самое обидное, что мне глубоко все равно, выживет монгол или нет.

«А ведь из-за него я лишился возможности вернуться домой! — В какой-то тупой отрешенности спрашиваю я самого себя: — Зачем⁈ Ведь умрет сейчас Турслан, а он непременно умрет, потому что его хирургу даже в голову не пришло помыть руки, и что⁈ Во мне же ничего не дрогнет! Зачем я его спасал⁈»

В этом-то и беда, я сам не могу понять, какого черта я так безрассудно дорого заплатил за жизнь этого чужого мне человека. По-настоящему я еще даже не осознал всей катастрофы. Была скачка, я жутко замерз, и сейчас в тепле у меня слипаются глаза, и я туго соображаю, но придет утро и…

«Лучше бы оно не приходило совсем, — бормочу я про себя, — лучше бы мне не просыпаться вовсе».

Действительно, все последние месяцы меня грела только одна мысль, что надо просто потерпеть, что пройдут еще восемь месяцев, и это затянувшееся издевательство закончится. А теперь… Что мне делать теперь⁈

Все эти мысли грузят меня настолько, что я даже не слышу, как сзади подошел Калида.

— Эй, ты не слышишь, что ли меня⁈ — Он затеребил мое плечо, так что я вздрогнул и обернулся.

— Да слышу я все! Чего там?

— Закончили, говорю. — Калида повел глазами к лавке. — Очнулся он. Поговорить не хочешь?

Если честно, то сейчас я больше всего хочу, чтобы все провалились в тартарары, а я бы увидел свой старый диван в моей маленькой однокомнатной квартирке. Этого я, конечно, ему не говорю, а молча поднимаюсь и подхожу к лавке. Турслан Хаши лежит на животе, а на его спине красуется воспаленный шов, до предела обезображенный поистине уродливыми стежками. На иссиня-белом лице, воспаленные, красные прорези глаз излучают железную волю и жажду жизни.

Я молчу, а его рука едва ощутимо стискивает мою ладонь. Потрескавшиеся губы, еле шевелясь, выдавливают всего три слова.

— Бьярлалаа! Не забуду.

* * *

Пологий подъем тянется от левого берега Оки до самых стен Коломны. Отсюда, издали, крепость не смотрится грозной. Черные невысокие стены, островерхие башни, крыши придавленные шапками снега.

Я стою на высоком, противоположном берегу Оки и смотрю, как монгольская конница нескончаемым потоком выкатывается на лед реки. Колонны киевского и черниговского ополчения уже на другом берегу выстраиваются в четыре почти правильных прямоугольника.

«Пехота утоптала снег для конницы, — мысленно оцениваю тактику монголов, — по сугробам-то конница не поскачет. Низкорослые лошаденки вмиг завязнут по брюхо, какая уж тут атака. А так пешцы прошлись широким строем, утоптали все как следует, а потом уж и конница двинулась. Разумно!»

День стоит солнечный, морозный, и отсюда с яра вся картина как на ладони. Вдали, чуть ниже черных стен Коломны, строятся русские полки. Далековато для глаза, но различить все же можно. Центр заполняют плотные ряды пехоты, а по флангам традиционно строится конница.

Вспоминаю все, что я знаю о этой битве и пытаюсь определиться с расстановкой сил.

«В центре сто процентов владимирский городовой полк. — Напрягаю память, фокусируясь на деталях. — Сам Великий князь Юрий в битве не участвовал, а командовал ополчением городовой боярин Еремей Глебович. Слева у них должен стоять коломенский князь Роман Ингварович со своими и остатками рязанского воинства, а справа сын Великого князя Всеволод Юрьевич с отцовой дружиной».

Прищуриваюсь на солнце и обвожу взглядом выстроенную на поле линию. Вроде бы все так и есть, центр топорщится лесом копий и черными зипунами простого люда, а фланги больше блестят начищенными кольчугами и возвышающимися всадниками. Мне отсюда не видно, но там за косогором еще левее коломенской дружины должна протекать река Москва. Это я хорошо помню еще с собственных уроков, когда рисовал детям на доске план битвы. Вспомнив этот момент, я делаю соответствующий вывод.

«Стало быть, свой левый фланг владимирцы прикрыли руслом реки, а правый… — Поднимаю голову и мой взгляд, скользнув по шеренгам русских войск, упирается в мрачную громаду зимнего леса. — Справа их тоже не взять. Там лесной бурелом, и еще речонка мелкая должна быть. Коломенка, кажись, называется. Все это значит, что монголам вместе с мятежными князьями придется атаковать владимирцев в лоб на этом зажатом между двумя речками участке. Обойти эту оборону невозможно, тыл прикрыт крепостью, да и подъем, пусть и не слишком крутой, тоже им на руку. Что ни говори, а позиция у владимирцев отличная. Стоят себе на горушке, фланги прикрыты, что еще надо! Единственный минус, что-то их маловато».

Навскидку прикидываю глубину и длину строя напротив. Складываю, множу, и получаю не больше пяти тысяч.

Рука непроизвольно потянулась почесать затылок.

«Это что же получается. Войск Великого князя здесь втрое меньше, чем у его противников. Как ни крути, монгольский тумен плюс личные дружины Ярослава да Михаила — это уже тысяч двенадцать. Города Киев да Чернигов выставили охотников еще на пару тысяч. Итого получается около четырнадцати, а против всего пять, пусть и в отличной позиции».

Вопрос напрашивается сам собой. Почему владимирцев так мало? Тут не нужно быть гением, чтобы дать правильный ответ. Кроме стольного города Владимира, остальная Залеская русь не поддержала Юрия в борьбе с братом. Даже ближняя родня и племяннички предпочли отсидеться в стороне и к Коломне дружин не послали. Почему⁈ Ответа у меня нет, да это в общем-то и не важно. Понятно главное, этой зимой Русь не сражается с иноземным захватчиком, а по привычке пережидает, чем закончится очередная свара Всеволодова гнезда.

Прерывая мои размышления, надрывно завыли трубы, и над ставкой Кулькана подняли тройной бунчук — сигнал к атаке. Сам хан всего в нескольких шагах от меня. Откинувшись в седле, он хищно щерится вдаль и как обычно громко хохочет над своими же шутками. Рядом с ним, недовольно нахмурившись, замер как статуя Бурундай, а чуть позади в длинной овчинной шубе ссутулился Турслан Хаши. Этому бы по-хорошему еще лежать и лежать, но видать честь ему дороже здоровья. Если хан в седле, то и его нойонам отдыхать не положено!

Пару дней назад мы догнали союзное войско и передали раненого Турслана войсковым шаманам с рук на руки. Выглядел он тогда неважно, и сегодня, увидев его в седле, я даже слегка удивился. Странно даже не то, что он верхом на лошади всего через несколько дней после того, как его продырявили. Странно, что он вообще еще жив, учитывая, в каких условиях его оперировали. Я уже не спрашиваю себя, зачем я его спас? За то время, что прошло с момента бегства из Рязани, страх будущего немного притупился, отчаяние грядущего растворилось в постоянном напряжении текущего дня. Вопросов без ответа и так с избытком.

На всем пути до ставки Кулькана меня ни на минуту не покидал самый острый из них, зачем я вообще возвращаюсь к монголам⁈ Может, лучше было бы свернуть на запад, куда-нибудь подальше от войны. Три с половиной месяца уже здесь. Денег немного скопил, есть лошади, добро разное, кое-какие знания. Думаю, в Смоленске или во Пскове, например, я бы теперь не пропал. Мысли такие мучали меня всю дорогу, но я все-таки не свернул. В сущности, я ведь ради этого проклятущего нашествия и попал сюда. Так разве не обязан я досмотреть всю трагедию до конца, а только потом уж думать, как здесь обживаться. Раз уж я тут застрял навсегда, то обживаться рано или поздно придется.

Когда мы добрались до монгольского лагеря, о событиях в Рязани там уже знали. Нас даже не опрашивали, информации и без того хватало. Однако назад не повернули, разборки с рязанскими мятежниками монголы вместе с союзными князьями решили оставить на весну. Сейчас главное была Коломна и стоящие впереди войска князя Юрия.

Вчера прошел совет, где я как обычно выступал переводчиком. Там без особых споров было решено, что киево-черниговская пехота займет центр, левый фланг и резерв возьмут на себя монголы, а вот справа встанут конные дружины Ярослава и Михаила. Единственная заминка возникла, когда Бурундай потребовал от князей, чтобы ополчение строилось не сплошным фронтом, а отдельными полками по четыреста бойцов с промежутками между отрядами по фронту в двадцать шагов.

Ярослав было возразил, что на Руси так не воюют, и что враг в эти щели пролезет как тараканы и в спину ударит. Бурундай спорить не стал, а лишь выразительно посмотрел на Кулькана. Тот сначала поморщился, а потом, повысив голос, настоял на выполнении требований Бурундая.

После битвы на реке Воронеж тактика монгол для меня стала понятна, и чего хотел добиться Бурундай для меня тоже загадки не представляло. Главная сила монгольского войска — это конные стрелки, их маневренность во главе угла. Они должны раздергать боевые порядки противника и заставить его перейти от обороны к нападению. В неконтролируемой атаке порядок войск нарушится, и оно станет добычей фланговых ударов тяжелой конницы.

В мои размышления вдруг ворвался громкий голос Кулькана, заставив меня вновь вернуться в реальность. Поднимаю взгляд. Пока я пребывал в раздумьях, вокруг ничего особо не изменилось. Все так же сидят в седле Кулькан и Бурундай, рядом с ними князья Киевский и Черниговский. Чуть позади телохранители, Турслан Хаши и прочая свита.

Бросаю взгляд в сторону хана, а тот, тыкнув камчой в правый фланг владимирцев, надменно растягивая слова, приказывает Бурундаю.

— Скачи к своим батырам, темник, и принеси мне голову сына хакана уруссов.

Прежде чем двинуть коня, Бурундай почтительно склонил голову. Потупив взгляд, он попытался спрятать блеснувшую в глазах ярость, но от меня она не укрылась. Я даже внутренне хмыкнул. В этой затаенной злобе мне увиделся неминуемый крах империи Чингисхана. Из этого клубка противоречий произрастут будущие потрясатели основ чингизовых законов. Военачальники типа Ногая и Мамая, что противопоставят свой воинский авторитет праву чингизидов.

Хлестнув коня, Бурундай зло рванул повод, и вслед за ним загромыхал копытами десяток его телохранителей. Ярость Бурундая мне понятна, он такой же темник, как и Кулькан, и приказывать ему тот права не имеет, но… Кулькан сын Чингисхана, хоть и без права на престол. Ему и место в совете, и звание темника и вообще все лучшее достается без труда. Вот и сейчас, для зимней компании, Субудай выбрал командующим корпусом не более опытного и заслуженного Бурундая, а вздорного и неавторитетного Кулькана, лишь из-за его родства с чингизидами.

Недовольство темника увидел не только я. Половина свиты Кулькана с не меньшим интересом следила за его реакцией. Конфликт между темником и ханом назревал, и для многих этот момент был поважнее того, что творилось на поле начинающегося сражения.

А там пехотные прямоугольники киевских и черниговских полков уже двинулись навстречу владимирцам. Не доходя шагов ста, наступающая пехота остановилась и в разрывы между шеренгами ополчения рванулась монгольская конница. Лава конных стрелков вырвавшись на переднюю линию начала засыпать стрелами ряды стоящей владимирской пехоты.

«Все как обычно, — тяжело вздохнул я, — тактику боя против пехотного строя монголы не меняют. Сейчас владимирцы не выдержат и, порушив порядок, бросятся в атаку. Конница отойдет, и атакующие наткнутся на копья черниговцев и киевлян».

Фланги, как и центр обороняющихся, тоже атаковали незначительные силы конных монгольских стрелков, и такая тактика противника стала сюрпризом для всей линии владимирских войск. Они готовились к массированной атаке по всему фронту, и готовы были ее сдержать, а затем сорваться в разовый решительный отпор. Всей силой, сверху вниз, единым бронированным кулаком в плотные атакующие массы. Однако, все пошло совсем по-другому.

Пять, шесть сотен степных всадников на каждом из флангов осыпали стрелами русские дружины. Не сближаясь, они обстреливали конницу владимирского и коломенского князей, и терпеть такое те долго не могли.

Первым не выдержал Роман Ингваревич, и коломенско-рязанская тяжелая кавалерия пошла в атаку. Не дожидаясь столкновения, монгольские стрелки развернулись и помчались обратно к Оке. На правом фланге, с небольшим запозданием события пошли практически один в один, за малым исключением. Я не увидел над атакующими всадниками великокняжеских знамен. Это означало только одно, сам Всеволод Юрьевич и его малая дружина остались в резерве и в бой еще не пошли.

Бегущие монголы выкатились на лед Оки, и тут висящие у них на хвосте преследователи увидели, как по руслу реки им на перерез вылетают основные монгольские сотни. Преимущество удара сверху вниз у русских было уже утеряно, а вот численное превосходство монгол теперь стало ключевым.

В центре владимирская пехота бросилась в атаку вслед за своей конницей и, как я и ожидал, столкнулась с ополчением Киева и Чернигова. Монгольские же стрелки, просочившись обратно между прямоугольников своих союзников, обрушились в тыл коломенской дружине Романа Ингваровича. Тем уже и без того приходилось туго. Вместо преследования бегущего противника, они столкнулись со встречной атакой панцирной конницы князей Ярослава и Михаила. Схватка была недолгой. Превосходство врага в числе и неожиданность его маневра решили судьбу коломенско-рязанской конницы в считанные минуты. Недолгое сопротивление сменилось повальным бегством и преследованием.

На другом фланге, для монгола все пошло не так гладко. Владимирская дружина заставила тех серьезно попотеть, и даже встречный удар резервных сотен Бурундая не остановил руссов. Крупные тяжелые жеребцы владимирцев смяли низкорослых степных лошаденок как буйволы стаю шакалов. Железный клин врубился в строй монгольской конницы, оттирая его к крутому правому берегу и лишая маневра. Жесткая сеча стала уже напоминать избиение, где длинные русские мечи крушили кожаные монгольские доспехи, а кривые азиатские сабли отскакивали от щитов и кованых наплечников.

Это зрелище вселило бы в меня радость, если бы я не знал, что за рощей ждет команды еще тысяча монгольских турхаудов, а владимирцы, увлекаясь сечей, все больше и больше подставляют свой фланг под удар.

Бросаю взгляд на Кулькана и вижу, что тот, как ни старается, не может скрыть радостного злорадства. Еще бы, старый пес Бурундай терпит унизительное поражение. Мне даже на миг показалось, что будь у хана полная воля, он с удовольствием бы дождался того момента, когда русские окончательно добьют его «заклятого соратника». К сожалению, Кулькан все-таки справился с эмоциями.

Вытащив саблю, он ткнул пятками жеребца, бросая его с места в галоп.

— За мной! — Рявкнула луженая ханская глотка, и два десятка телохранителей рванули вслед за ним.

Взметнулись хвостатые бунчуки, помчался гонец к застоявшимся сотням турхаудов. Тяжелая монгольская кавалерия, спрятанная за березовой рощей, тронулась, выходя на открытое пространство и выстраиваясь для атаки.

Смотрю, как конная лава степных батыров еще только-только начинает набирать ход, а Кулькан, уже прилично оторвавшись, несется по снежному полю. Он яростно нахлестывает коня, явно не собираясь никого ждать. Я почти уверен, что в его безумной башке сейчас нет ничего, кроме кровавой картины, где он врубается в строй руссов и гонит их впереди себя. Он, а не этот зазнавшийся недоумок Бурундай.

Бросаю взгляд в сторону русской линии и вижу, что в ответ на движение монголов, Всеволод Юрьевич повел в бой свой последний резерв. Заполоскались на ветру стяги Великокняжеского дома, и с холма вниз покатилась личная дружина старшего сына Владимирского князя.

Хан со своими телохранителями врезался в правый фланг владимирцев, практически одновременно с ударом младшей дружины Всеволода. Двадцать монгольских всадников на уже изрядно подуставших лошадях мало что смогли изменить, а вот удар разогнавшейся с холма бронированной полусотни руссов произвел эффект взрыва. Центр корпуса Бурундая практически развалился, и Кулькан, сам не ожидая того, угодил под самый замес. Бунчуки хана пропали в забурлившем людском водовороте, и владимирская конница, топча последнее сопротивление, вырвалась на оперативный простор.

Я вцепился зубами в собственный кулак.

«Если бы сейчас у стен Коломны стояли бы еще дружины Суздаля, Ростова и Переяславля!.. Еще бы пять шесть сотен всадников, и этот бой был бы выигран! А так…»

С тоскливым ожиданием неизбежного, смотрю на идущие в атаку сотни турхаудов. Конечно, я знал, чем закончится эта битва, но до последнего надеялся на чудо. А вдруг! Вдруг мое появление изменило реальность! Ведь из-за чего-то меня же бросили здесь навсегда! Но нет!..

Картина на поле боя начала стремительно меняться в худшую сторону. Удар превосходящих сил монгольского резерва остановил прорыв владимирской дружины, а рассеянные было сотни Бурундая перегруппировались и вновь навалились со всех сторон.

То, что произойдет дальше, я прекрасно знаю и смотреть на окончательное избиение владимирских полков у меня нет ни сил, ни желания. Кулькана, скорее всего, уже нет в живых, так что торчать здесь на яру мне не для кого. Трогаю свою кобылку, разворачивая ее обратно к лагерю.

Покачиваясь в седле, думаю о том, что все ведь не так однозначно, и монгольская армия не так уж и непобедима. Их главное преимущество — мобильные, конные стрелки и превосходство в коннице. Не вступая в ближний бой и обстреливая противника издали, они наводят в его рядах хаос. Незначительные отряды фланговой конницы заманивают в западню и уничтожаются, а затем уже ничего не мешает им окружить и добить центр.

«Что можно противопоставить такой тактике? — В очередной раз задаюсь все тем же вопросом. — В количестве конницы и лучниках с ними не сравняться. В маневре и организованности тоже! Что остается? — Усмехнувшись, вспоминаю, что ответ уже придуман самой историей. — Гуляй город! Подвижное укрепление, защищающее от обстрела конных стрелков. Терпение и упорство! Количество стрел у монгол не безгранично, рано или поздно они вынуждены будут пойти в лобовое столкновение, а там уж кто-кого. Монголы — бойцы неплохие, но когда задача ясна и надо только стоять плечом к плечу, Русь никому не уступит. В таком бою, как известно, круче нас никого в целом мире нет!»