Глава 19

Денис

Пятница. 09:00. Её квартира.

Свет просачивался сквозь шторы, рисуя золотые полосы на её спине. Она спала, отвернувшись, воронкой в центре моей вселенной. Я не спал. Я наблюдал. За тем, как поднимается и опускается её лопатка в такт дыханию. За той единственной прядью, которая всегда выбивалась из её беспорядочной тёмной гривы. За мягким изгибом её шеи, где я вчера оставил едва заметный след — не синяк, а просто участок кожи, чуть более розовый, чем остальные. Мой след.

Эта неделя была не временем. Это было иное измерение. Плотное, сладкое, липкое, как мёд. Мы не выходили из её квартиры. Мир за дверью перестал существовать. Существовали только мы.

Первый день был днём тишины. Мы почти не говорили. Лежали на кровати, плечом к плечу, глядя в потолок. Иногда наши пальцы сплетались, потом расцеплялись. Это был язык прикосновений, более честный, чем любые слова. Мы изучали молчаливые карты друг друга. Шрамы. Родинки. Я рассказывал про шрам на плече — правда, про драку в английском пансионе. Она слушала, водя по нему подушечкой пальца, будто считывая информацию.

Второй день начался с кофе. Мы научились существовать на кухне, не мешая друг другу. Она варила кофе в турке, я стоял у окна и смотрел, как она это делает — сосредоточенно, с той же серьёзностью, с какой взламывала код. Потом она протянула мне чашку. Не сказала «на». Просто протянула. В этом жесте была бездна доверия и какой-то страшной, бытовой интимности.

— Спасибо, — сказал я. — Не за что, — ответила она, и её губы дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы она умела улыбаться по-настоящему.

Мы завтракали молча. Потом она села за ноутбук, а я — на диван с книгой по криптографии, которую выудил с её полки. Через час она повернулась. — На странице сорок третьей — ошибка в объяснении алгоритма Диффи-Хеллмана. Я нашёл, прочитал. Она была права. Невероятно, мучительно права. — Как ты это заметила? — спросил я. Она пожала плечами, не отрываясь от экрана. — Логично.

Третий день принёс первый смех. Не её. Мой. Она рассказывала, как в десять лет взломала школьный журнал, чтобы исправить себе четвёрку по физкультуре на пятёрку, но так волновалась, что вместо своей фамилии вписала фамилию завуча. Рассказывала сухо, фактами. Но картина была настолько нелепой, что я рассмеялся. Звук собственного смеха в её квартире показался мне чужим. Она посмотрела на меня, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, а потом — на скрытое удовлетворение. Как будто она поставила успешный эксперимент.

Четвёртый день был днём прикосновений. Не секса, а прикосновений. Я лежал на диване, она сидела на полу, прислонившись спиной к моим ногам, и что-то писала. Я неосознанно начал водить пальцами по её коже между лопатками, там, где заканчивалась майка. Сначала она вздрогнула, замерла. Потом расслабилась. Через некоторое время её спина сама потянулась навстречу моим пальцам, как котёнок к теплу. Я водил круги, писал на её коже невидимые буквы, слова. Она писала код. Мы создавали свои языки на двух разных полях, но ритм был общим. Потом она повернулась и спросила.

— Что ты там пишешь?

— Не знаю, — честно ответил я. — Просто хочу чувствовать, что ты здесь.

Она кивнула, как будто это был самый разумный ответ в мире.

Мы открыли секс для себя заново. Не как битву или слияние, а как… исследование. Медленное, любопытное. Мы открывали, что нравится друг другу. Она выяснила, что я зажмуриваюсь, когда она целует меня под ключицей. Я узнал, что она издаёт тихий, высокий звук, почти писк, когда я целую её за ухом. Мы не гнались за оргазмом. Мы растягивали каждый момент, как сладкую пытку. Когда наконец приходила разрядка, это было не оглушительным взрывом, а тихим, глубоким выдохом — признанием, что этот момент идеален и не может длиться вечно. После, в полумраке, она положила голову мне на грудь.

— Странно, — прошептала она.

— Что?

— Я не думаю, когда ты внутри. Мыслей нет. Только… ощущения. Это страшно. Я обнял её крепче.

— Это не страшно. Это отдых. Давай просто будем чувствовать.

Потом мы впервые заговорили о будущем. Не о далёком. О завтрашнем.

— У меня завтра дедлайн, — сказала она за ужином (мы впервые заказали суши, и она с детским любопытством разглядывала васаби).

— Мне нужно вернуться в свою квартиру, — сказал я, ковыряя палочками рис. — За вещами, и… разобраться с некоторыми делами.

Мы помолчали. Это «разобраться» висело в воздухе. Я имел в виду «Охотников». Ликвидировать. Уничтожить всё. Навсегда.

— Ты вернёшься? — спросила она, не глядя на меня.

Вопрос прозвучал так просто, так по-человечески уязвимо, что у меня перехватило дыхание.

— Да, — ответил я твёрже, чем планировал. — Если ты откроешь дверь.

— Я открою, — сказала она просто.

Утро.

Она потянулась во сне и повернулась ко мне. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты. Я не удержался. Наклонился и очень бережно, чтобы не разбудить, поцеловал её в губы. Просто так. Без страсти, без требования. Просто потому, что они были здесь, и потому, что я мог.

Её глаза приоткрылись. Сонные, мутные. Они сфокусировались на мне, и тогда случилось то, чего я не видел за всю неделю. На её губах, медленно, как первый луч солнца из-за тучи, распустилась настоящая, неохраняемая улыбка. Маленькая, сонная, нежная.

— Привет, — прошептала она хриплым от сна голосом.

— Привет, — ответил я, и моё сердце совершило в груди что-то невозможное, кувыркнувшись от нежности.

Она притянула меня к себе, зарылась лицом в мою шею.

— Не уходи ещё, — пробормотала она. — Хоть пять минут.

Я обнял её, чувствуя, как её тёплое, сонное тело полностью доверяется мне. Но это не может длиться вечно. Я знал, что за дверью ждёт реальность. Что мне предстоит жестокая работа. Но в эти пять минут, пока она дышала мне в шею, я позволил себе поверить, что мы можем это украсть. Это счастье.