Глава 21

Денис

Пятница. 13:03. Парковка у лофта Лехи.

Машину я бросил в двадцати метрах, на траве. Мотор не глушил. Двери не закрывал. Я шёл к чёрному входу его мастерской, и каждый шаг отбивал в висках один и тот же ритм: моя-моя-моя. Это был уже не внутренний шёпот одержимости. Это был гул реактивного двигателя перед взлётом. Я был пустой, выжженной оболочкой, начиненной одной-единственной целью.

Дверь была закрыта на код. Я не стал его подбирать. Ударил в стеклянную вставку ногой, резко, выше колена. Стекло, закалённое, не разбилось, но вылетело из профиля с оглушительным треском. Просунул руку внутрь, отщёлкнул замок и вошёл.

Внутри пахло паяльником, энергетиками и немытым телом. Леха сидел за своим культовым столом с пятью мониторами, обернувшись на шум. Увидев меня, он не испугался. На его лице отразилось сначала удивление, потом — нагловатое раздражение.

— Денис, ты что, охренел? Дверь сломал! — он встал, отодвигая геймпад.

Я не отвечал. Шёл к нему через хаос проводов и коробок от пиццы. Моё лицо, должно быть, было пустой маской, потому что его бравада начала трещать.

— Эй, я же по-братски! Мы же просто поиграть хотели, ты же сам…

Я был уже в метре от него. Он сделал шаг назад, наткнулся на кресло.

— Я предупреждал, — сказал я тихо. Голос звучал чужим, плоским, как лезвие.

— Да послушай, мы же…

Мой кулак врезался ему в солнечное сплетение. Не для того чтобы причинить боль. Чтобы вышибить воздух. Он сложился пополам с булькающим звуком. Я не дал ему упасть. Схватил за волосы и пригнул к самому мощному системному блоку, где мигали синие и зелёные лампочки серверов.

— Где данные? — спросил я, прижимая его лицо к горячей решётке. — Где всё, что касается неё?

— Бля… отпусти… — он хрипел, пытаясь вырваться.

Я ударил его головой о железный угол стола. Раз. Несильно. Чтобы прояснило.

— Данные. Сейчас.

— На… на основном сервере… «Омега»… пароль… — он выдохнул комбинацию.

Я одной рукой продолжая держать его, другой начал лихорадочно работать на его же клавиатуре. Вошёл в систему. Нашёл папку «Охотники». Подпапка «Цели». И там — свежесозданный файл «Волкова_К». Я открыл его. Там было всё: её фото из студенческой базы, предположительный адрес, упоминание об отце, гипотезы Лехи о её «психологическом профиле». И главное — обсуждение в чате, с цитатами Влада и Глеба, с их планами.

Я удалил файл. Не в корзину. Перезаписал сектор нулями. Потом запустил скрипт полного форматирования всего сервера «Омега». На мониторе поплыли строки подтверждения уничтожения данных.

— Ты… ты что делаешь?! — захрипел Леха, увидев это. — Там же всё! Годы работы!

— Теперь нет, — ответил я, отпуская его. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух.

Я наклонился над ним.

— Твои бэкапы. Где?

— Дома… у матери… — выдохнул он в пол, поняв, что сопротивление бесполезно.

— Позвони. Скажи, чтобы удалила всё с жёсткого диска в чёрном боксе. Сейчас. Или я приеду к ней и объясню, чем её сынок занимается. С полицией и с отцом Волковой.

Ужас в его глазах стал абсолютным. Он заковылял к телефону, бормоча что-то матери. Я слышал её испуганный голос в трубке. Через десять минут он, бледный, кивнул: «Готово».

— Хорошо, — сказал я. — Теперь Влад и Глеб. Где они?

— Влад… наверное, в «Амбере» или у себя в студии. Глеб… хз, в качалке, наверное…

Я забрал у него телефон, выключил устройство и раздавил каблуком.

— Если ты предупредишь их, если хоть слово кому-то скажешь, — я наклонился к его уху, — я вернусь. И мы поговорим уже не о данных. Мы поговорим о твоих пальцах и паяльнике. Понял?

Он кивнул, судорожно глотая.

Я вышел. Машина всё ещё работала.

15:47. Студия Влада, бывшая фабрика.

Дверь была не заперта. Влад, похоже, собрался бежать в панике — на полу валялся открытый рюкзак с ноутбуком и пачкой денег. Он стоял спиной, судорожно запихивая в сумку какие-то флешки, когда я вошёл.

Он обернулся. Его лицо, всегда такое самодовольное, было серым от страха.

— Денис, слушай, это всё Леха, он…

— Закрой рот, — сказал я. — Ты послал ей фишинговое письмо.

— Это же просто игра! Мы не знали, что ты так…

— Ты говорил про неё. Смеялся, — я сделал шаг вперёд. Он отпрянул, наткнулся на стол. — Ты называл её «серой мышкой».

— Денис, я…

Я не стал его бить. Подошёл к его рабочему столу. Там стояла дорогая акустическая система, его гордость. Взял мощный сабвуфер, тяжёлый, килограммов на двадцать. Влад ахнул.

— Нет, стой, это же JBL!

Я развернулся и швырнул сабвуфер в его ноутбук, в сам экран. Хруст, треск, искры. Потом я подошёл и начал методично, ногами, превращать в хлам всю его аппаратуру. Микшерные пульты, мониторы, колонки. Влад кричал, пытался схватить меня за руку, но я отшвырнул его так, что он отлетел к стене.

Когда от его студии осталась только куча дымящегося пластика и металла, я подошёл к нему. Он сидел на полу, плача.

— Если ты когда-нибудь подойдёшь к ней, взглянешь на неё, подумаешь о ней, — я произносил слова медленно и чётко, — я вырву тебе голосовые связки. И тебе нечем будет даже крикнуть. Ясно?

Он кивал, давясь слезами и соплями.

17:30. Спортзал «Атлет».

Глеба я нашёл у стойки со штангой. Он сидел в наушниках, качал бицепс, смотря на себя в зеркало. Я подошёл сзади и выдернул провод наушников.

— Э, мудила! — обернулся он, но, увидев меня, замер. Выражение его лица сменилось со злости на настороженность, а потом на примитивную попытку бравады. — О, Архитектор! Пришёл извиняться за ту дичь в библиотеке?

— Встань, — сказал я.

— Да че ты мне… — он не успел закончить.

Я схватил его за шею, прижал к холодному зеркалу. Его отражение, искажённое гримасой ужаса, было рядом с моим — абсолютно спокойным.

— Ты послал к ней своего человека, — прошептал я ему на ухо. — Ты говорил, что «сведёшь её с ума».

— Да я же просто… — он попытался вырваться, но моя хватка была железной.

— Больше — никогда, — сказал я. И головой, со всей силы, ударил его лицо о зеркало.

Зеркало не разбилось. Оно треснуло паутиной. У Глеба пошла кровь из носа, он застонал. Я отпустил его, и он сполз по стеклу на пол.

Я наклонился над ним.

— Если ты когда-нибудь подойдёшь ближе чем на сто метров к МГИМО, к её дому, к любому месту, где она может быть. Я отправлю твоей мамаше, твоей девчонке и всем в инсте твои переписки в «Охотниках». Со всеми подробностями. Ты станешь изгоем хуже, чем те, на кого ты охотился. Понял?

Он, заливаясь кровью, кивал, не в силах вымолвить слово.

Я развернулся и пошёл прочь. Из зала на меня смотрели испуганные лица, но никто не посмел вступиться.

18:15. Парк. Сумерки.

Руки дрожали от выброса адреналина. На костюме были пятна — то ли от пыли, то ли от чужой крови. Я смотрел на свои руки. Руки, которые только что крушили, ломали, угрожали. Руки, которые утром нежно касались её кожи.

Я был тем же монстром. Но теперь у монстра было что защищать. И это делало его в тысячу раз страшнее.

Достал свой телефон. Всё ещё включённый. Никаких сообщений от «Охотников». Чат мёртв. Я написал ей. Коротко.

«Готово. Всё кончено. Они больше не тронут. Можно открыть дверь?»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Открыто.»

Я пошёл к её дому. Шаг был твёрдым, но внутри всё было пусто и тихо. Я выполнил свою миссию. Очистил поле. Но я знал, что грязь со своей души я не отмыл. И она это увидит.

Поднялся на её этаж. Дверь действительно была приоткрыта. Я вошёл.

Она стояла посреди комнаты, в той же одежде, что и утром. На лице — ни следа утренней мягкости. Только бледность и сосредоточенность. Она смотрела на мои руки, на мой измятой пиджак, на моё лицо.

— Ты… убил их? — спросила она тихо.

— Нет, — честно ответил я. — Но они больше никогда не поднимутся. Игра окончена. Навсегда.

Она молча подошла ко мне. Взяла мои руки в свои. Её пальцы были холодными. Она перевернула мои ладони, как будто искала на них следы крови. Потом подняла на меня глаза.

— Ты сделал это… ради меня, — это не было вопросом. Это было констатацией ужасающего факта.

— Ради нас, — поправил я.

Она медленно кивнула. Потом поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Губы её были твёрдыми, а в прикосновении была горечь, соль и что-то бездонно тёмное, что теперь было нашим общим достоянием.

— Ты весь в грязи, — прошептала она, отстраняясь. — Иди, помойся.

Она повела меня в ванную. Включила воду. Помогла снять пиджак, рубашку. Я стоял под почти кипятком, а она смотрела на меня сквозь запотевшее стекло, её лицо было размытым пятном. Когда я вышел, она уже держала большое банное полотенце. Она обернула меня в него и стала вытирать, грубо, почти с яростью, как будто стирая с меня не воду, а всё, что случилось сегодня.

Потом она остановилась, упёршись лбом мне в грудь.

— Я ненавижу то, что ты сделал, — сказала она в полотенце. — И ненавижу то, что я рада, что ты это сделал. Ненавижу себя за это.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её худое тело сотрясается от внутренней бури.

— Мы монстры, Катя, — прошептал я ей в волосы. — Мы выбрали друг друга. Другого пути нет.

Она оторвалась от меня, её глаза блестели в полумраке ванной.

— Тогда будем монстрами вместе, — сказала она с ледяной, безупречной ясностью. — По нашим правилам. Только нашим. Больше ничьи.