Глава № 36

Хотя, возможно, мне только кажется так, просто сердце еще не может привыкнуть к мысли, что мы уже порознь.

Больно.

Невыносимо.

Но я, кажется, уже привыкаю к этому мазохизму, втягиваюсь в него, впадаю в зависимость.

И вместо того, чтобы оттолкнуться, уйти, я позволю себе эти минуты боли и самообмана, эти минуты, когда арабику можно не пить, как дешевый, испорченный заменитель, а вдыхать, наполняя им легкие.

Закрываю глаза, откидываю голову на грудь мужчины, позволяю его пальцам себя обнимать, и морщусь, когда понимаю, что он не просто стоит позади меня, не просто держит меня, заявляя права.

Он танцует.

Его бедра двигаются со мной в одном ритме, его руки скользят по моим, словно вторя движениям, и мы оба раскачиваемся на этих плавных волнах, которые не освежают, не делают легче, а рвут к себе, заглатывают, утягивают в пучину.

Танцует…

Этот мужчина танцует, а мой…

Выдыхаю.

Прикусываю губу, наказывая за себя за мысленную и нелепую оговорку.

Фрол говорил, что никогда не танцует.

Значит, это не он?

Не знаю.

Не хочу знать.

С закрытыми глазами и без того кажется, что окунаешься в какой-то другой, нереальный мир. Возможно, здесь, как в зазеркалье, водятся двойники. Которые так же тебя обнимают. Так же упрямо молчат. Так же окутывают дыханием, запахом, аурой. И рядом с которыми сердце так же кровоточит.

Не выдерживаю, и сама хочу прикоснуться к этому двойнику, даже если это действительно затянет меня в зазеркалье. Пусть. Может, и к лучшему. Уйду, не оглядываясь. Может, хоть это поможет, и я смогу оставить боль здесь, не тянуть ее за собой мрачным шлейфом.

Скольжу по пальцам мужчины — мои глаза закрыты, но мне нравится это прикосновение, и тепло в этих сильных и надежных ладонях, которым не страшно довериться, в которых не страшно обжечься.

Медленно поднимаюсь пальцами вверх, к напряженным, несмотря на медленный танец, плечам — чуть массирую, чтобы расслабились.

Получаю в награду выдох, который слышу, несмотря на громкую музыку. А может быть, просто впитываю его через кожу или опять придумываю себе. Ни в чем не уверена. Не сейчас.

Ползу пальцами вверх, скольжу по вороту рубашки, пытаюсь подняться еще чуть вверх, чтобы «увидеть» глазами лицо, и…

Натыкаюсь на преграду, которая будет вечной стеной между нами.

Тонкая преграда из прошлого — две цепочки, а на них медальоны…

И не нужно смотреть, чтобы почувствовать две разделенные половинки единого целого — инь и ян. Половинки двух душ, где нет места третьей.

Опускаю безвольно руки.

Застываю в объятиях мужчины, который, видимо, все понимает и тоже прекращает этот неправильный, бесполезный танец из заблуждения и теней.

Тяжело шевельнуться, меня как будто бросили в холодную воду и заставили там сидеть, ожидая, пока она обернется льдом. И с каждой секундой, пока наши тела еще так близко друг к другу, пока я травлю себя этой недоступной арабикой, вода, окружающая меня, застывает сильнее, начиная хрустеть от мороза, который меня обволакивает.

И я просыпаюсь, сбрасываю себя пока еще хрупкие льдинки, разворачиваюсь в руках мужчины, которые не помогают освободиться, а только сжимают сильнее. Заставляю себя посмотреть в глаза оттенка моего любимого кофе и с трудом открываю губы, чтобы шепнуть:

— Пожалуйста, отпусти.

Пальцы мужчины вжимаются в меня так, что, наверное, останутся и следы, и забыть его будет еще тяжелее.

Я терплю, ловлю последние глотки удовольствия, которое вскоре станет мне доступно.

Жду.

Боюсь, что не успею насытиться, не успею пополнить копилку памяти, чтобы потом перебирать эти ощущения, не успею их обновить…

Фрол молчит.

Пытается говорить со мной взглядом, но мысленно я кричу так громко от его близости и от того, что, несмотря на близость, он так далеко от меня, что я не понимаю его, не слышу, я не вижу, что он хочет сказать.

Потому что все это бесполезно.

И слова, и взгляды, и эти объятия — они не сближают тех, кого выбросило на разные берега.

А моста между нами больше нет — он сожжен, пылает, и уже настолько опасен, что я на него не ступлю.

Слишком свежи воспоминания, как от этих шагов горели не только ступни, не только ладони, которыми я хваталась за тающие перила, а ловила лишь ускользающий, жаркий, обжигающий воздух.

— Ты был прав, — говорю Фролу чуть слышно, — уже не будет как прежде.

Я не знаю, слышит ли он меня, но говорить громче просто нет сил. И только взгляд его, в котором плещется коктейль из непонятных эмоций, позволяет понять — да, слышит. Каждое слово, каждый мой вздох.

Я вижу, что он делает попытку мне что-то сказать, но мне так больно, что я боюсь — еще секунда, и сорвусь, закричу вслух, заставлю оглохнуть и его, и себя, и ни в чем не повинных людей.

— Я не могу, как прежде… — перебиваю его, и все-таки не выдерживаю, и оглушаю признанием: — Не могу, понимаешь? Я живая! Мне больно! И я слишком люблю тебя, чтобы с кем-то делить!

Я говорю быстро, отрывисто, что скорее напоминает скороговорку, которую наверняка трудно понять. Которую, я сама не понимаю, как произнесла без запинки. Но которую нужно было выплеснуть, выдавить из себя, чтобы стало хоть чуточку легче, потому что это как с тайной. Не отпускает, давит тебя, пока с кем-нибудь не поделишься.

И, видимо, это очень страшная тайна, из тех, которые лучше сразу забыть, потому что мне хватает взгляда и еще одного бессвязного шепота, — после крика на большее не способна, — чтобы руки мужчины отпустили меня и повисли тяжелыми плетьми вдоль его тела.

Я вижу, чувствую боль и темноту, которая смотрит на меня глазами мужчины. И позволяю себе последнюю вольность, делаю последний глоток той арабики, которая меня на себя подсадила.

Приподнимаюсь на носочках, чувствуя такую же невесомость, как на пуантах, и наконец-то взлетаю… с помощью короткого, прощального поцелуя.

А потом возвращаюсь на землю.

Отталкиваюсь от нее, разворачиваюсь и иду.

Быстро, чтобы не успеть оглянуться.

Но успеть сделать то, что я обещала, но на что не решалась, не находила в себе достаточно силы — исчезнуть.

***

Я позволяю Макару себя подвезти. Отмахиваюсь от оправданий подруги — я знаю, что появление Фрола зависело не от нее.

Мне нравится, что в машине молчание, и я могу хоть чуть-чуть, не отвлекаясь и не притворяясь, что мне хорошо, но собрать себя по кусочкам.

— Оля, — окликает меня Макар, когда я уже выхожу у парадного, — я только хотел как лучше.

Киваю, принимая его признание.

Кажется, мне даже удается чуть улыбнуться, а потом я порывисто обнимаю Катерину, прошу не переживать, потому что все со мной будет в порядке, все у меня будет в порядке, разворачиваюсь и ухожу.

Подаю сигнал светом, зная, что Макар будет ждать. Привычка это или просьба старшего брата — что он взял меня под опеку, не позволил вызвать такси и просил подать знак, что я дома.

Не знаю. Но я так устала искать исходники и причины, так устала пытаться разобраться в душах других людей, что просто делаю это, и все.

Так легче. Так проще.

И так у меня появляется время, чтобы осуществить задуманное, а не тратить его на разговоры, упреки, выяснения отношений.

Достаю свой чемодан на колесиках, который устал томиться в шкафу, собираю вещи пока на первое время, а после мне подвезут, и звоню брату. Объяснять ничего не приходится, он так же избавляет меня от того, чтобы о чем-то просить.

— Жду, — говорит коротко.

И вот теперь я вызываю такси и устраиваю своему чемодану небольшую прогулку.

Город проносится за окнами серыми пятнами, разбавленными красными огнями светофоров, которые словно пытаются меня задержать. Водитель чертыхается, что его кто-то сглазил, а я невесело усмехаюсь.

И все-таки мы прорываемся через эту красную полосу, и я попадаю в объятия любимого брата, который наверняка недавно ради меня выставил Светлану или другую любовницу. Духи. Очень сладкий, по мне, навязчивый запах, не знаю, как Илья его терпит. И сколько он еще будет выветриваться из квартиры Ильи.

Впрочем, что я понимаю во вкусах мужчин?

Квартира однокомнатная, но просторная, к тому же, у Ильи частенько остаются не только любовницы, но и друзья. Поэтому себе он надувает двуспальную надувную кровать, а меня после ужина, который практически в меня впихивает, размещает на мягком диване.

Сплю ли я?

Нет, врать не буду. Хотя брату, который ворчал, что я сильно кручусь, отвечала, что это не я кручусь, а его ужин, который отказывается перевариваться в такое позднее время.

Ночь дарит мне сонное состояние, мешки под глазами, за которые бы наверняка опять упрекнула бабушка, и осознание, что я все делаю правильно.

Не обращая внимания на мои ночные страдания, а точнее определенно не принимая их на свой счет, утром Илья готовит мне плотный завтрак и хуже мамы в детстве, честное слово — отпускает меня на работу только после того, как убедился, что я все доела.

Но, наверное, эта опека любимого человека, это тепло, несмотря на мою ершистость, и позволяют мне не сбиться с «дорожки». И я иду на работу не с тяжелым грузом на плечах за принятое решение, а легко. Потому что это не то, за что стоит цепляться, я теперь это знаю наверняка.

Я была уверена, что приду в числе первых, но в противовес мне все так сильно хотели отметиться перед начальником, что, наверное, рабочий день остальных сотрудников начался как минимум на час раньше. И я еще могу понять Марью Ивановну — она просто больше убьет своих «шариков» и раньше выпьет чая с конфетами, но менеджеры… им ведь уже поступают звонки…

А, впрочем, кое-кто от звонов прячется в курилке вместе с Артемом. Ничуть не удивляюсь, что это Танечка. Ровно здороваюсь, не называя имен, и к своему удивлению, слышу два ответных приветствия.

Признаюсь, чуть с шага не сбилась, когда разобрала голос Танечки и отметила в нем не привычную злость или раздражение, почему меня в детстве не утопили, а какую-то прямо печаль-печаль и страдание.

Так, ладно, не мое дело. Может, у нее Мира отобрала деньги, потому что поняла, что помехой на пути к Фролу была вовсе не я.

Я уже поднимаюсь на свой этаж, когда айтишник и Танечка подкуривают по новой сигарете и возобновляют свой разговор. Их уже особо не слышно, и вступление я пропускаю, а вот суть…

— Это ужас какой-то! — горестно восклицает Танечка. — Три года работаю в этой фирме, но такого еще не бывало!

— Ага, — вяло поддакивает Артем. — Я тоже еще перевариваю.

— Не знаю, что делать… — продолжает ныть Танечка. — Это был такой бонус, ни у кого другого, я спрашивала, такого не было, чтобы все офисные сотрудники на Новый год отправлялись директором куда-нибудь за границу, чтобы расширить свой кругозор, отдохнуть. А теперь…

— Да я слышал, — соглашается с ней Артем, — в этом году поездки не будет.

— Мне до сих пор кажется, что я сплю! — вздыхает девушка. — Шеф только вернулся, а уже такие скверные новости. Не удивлюсь, если отмена поездки — это только начало, а скоро фирма совсем закроется!

— Да ну… — тянет неуверенно парень, а я застываю на месте. — С чего это вдруг?

— С чего — с чего, — ворчит Татьяна в ответ. — Может, нам кто-то позавидовал и навел порчу! Других объяснений нет!

Очень сложно не обернуться, но я все-таки открываю дверь в офисное крыло и захожу внутрь.

И с каждым моим шагом к кабинету руководства, чувство вины становится чуть сильнее. Потому что я-то знаю, кто навел порчу на фирму. Вернее, кто притянул за собой неудачу.

Я.

Вдохновившись конфеткой у Марьи Ивановны, которая подтверждает слова о внезапной отмене отпуска за границей, я направляюсь к директору, вхожу в кабинет после его разрешения и, не откладывая, приступаю к сути своего появления:

— Доброе утро, Константин Викторович. Рада вашему возвращению. Можно с вами серьезно поговорить?