Глава № 39
От навязчивого желания оглянуться, вернуться в прошлое хотя бы мысленно, отвлекают предновогодние хлопоты. Вроде бы ничего особенного, и настроения что-либо праздновать нет, но я заражаюсь ожиданием чего-то светлого, чего-то хорошего, нового. Детская привычка, иначе и не назвать, потому что повода для того, чтобы моя жизнь стала лучше, чем раньше, вроде бы нет.
К тому же, я как-то умудряюсь сильно простыть, что вообще неожиданно ломает все мои планы. Я-то собиралась на Новый год уехать в горы вместе со всем коллективом, и до последнего надеялась, что вот чуть поправлюсь, навязчивый кашель пройдет, и уеду развеяться, но, увы.
Тридцатого декабря врач, к которому папе удается меня затянуть, сообщает, что у меня острый бронхит. Опять. И за что? Когда врач озвучивает мне эту новость, невольно мелькает обида — и ведь не ходила же в чулках и в одной только юбке, как кому-то хотелось, а все равно…
Тут же отгоняю от себя эти мысли и слушаю скверную информацию от врача, мол, пока еще трудно установить — вирусная это простуда или инфекционная, так что непонятно, может ли от меня заразиться кто-то еще. Вот через несколько дней уже будет понятно, и тогда можно будет скорректировать лечение.
Я тут же прикрываю рот шарфиком и на обратном пути домой стараюсь не дышать в сторону папы. Все же в машине слишком мало пространства, и как прыгнут бактерии…
Папа только смеется, а потом, когда мы выходим у дома, обнимает меня, говоря, что ничего не боится, у него хороший иммунитет. На это же ссылается и мама, так что временная изоляция, которую я себе уже мысленно подготовила, отменяется. Даже Илья не боится приехать, чтобы отметить Новый год вместе с нами. Ну, бабуля — понятно, что тоже приедет.
Но, несмотря на такую компанию, все равно мне чуть грустно. Почему-то очень сильно хочется поехать в горы, несмотря на то, что там будет Танечка. Даже не знаю, почему туда тянет неимоверно, как будто кто-то дергает за ниточки. Но, к сожалению, эти ниточки слишком хрупкие по сравнению с простудой, которая берет меня в оборот.
Кашель измучивает, от головной боли чуть спасают лекарства, жутко хочется спать, но в таком состоянии это практически невозможно. И хожу по дому, пытаясь навязаться маме и что-то помочь, и не в силах этого делать — слабость неимоверная.
Только и могу, что бродить, сидеть или стоять у окошка, глядя на то, как кружится за стеклами белый снег. Радуя и опять напоминая о том, что я решила твердо забыть…
Ну ладно, отмахиваюсь от этих мыслей и позволю себе эту слабость — вот после Нового года…
А пока я болею, мне и без того так плохо, что хочется разбавить это чем-то иным, какими-то другими красками и ощущениями. Пусть даже это безнадега и грусть, которая сопровождает счастливые воспоминания прошлого.
Сегодня можно.
В последний раз — мысленно обращаюсь к Вселенной, как будто кроме меня, кто-то собирается мне что-либо запретить.
К девяти вечера в нашем доме начинает сбираться семья — приезжает Илья, один, как всегда. Бабушка почему-то задерживается, а потом звонит и сообщает, что приедет обязательно и чтобы без нее шампанское не вскрывали! А еще просит разрешения приехать не одна, а с еще одним гостем.
— Ладно, бабуль, — смеюсь я, потому что она звонит именно мне. — Приезжай с кем захочешь — все равно мы тебя не выгоним и не разлюбим.
— Надеюсь, — роняет она чуть смущенно, чем немного меня удивляет.
Моя бабушка и смущение? Нет, может быть, раньше, когда мы с ней даже знакомы не были, и когда с ней даже не был знаком мой папа…
— Ну что там бабуля? — интересуется мама, которая суетится на кухне.
— Скоро будет, просила без нее не пить, чтобы всех нас контролировать, — отчитываюсь я. — Ну и спрашивала разрешения приехать вместе с котом.
— Да? — удивляется мама. — А что, были шансы, что мы может кота не впустить?
— Были, — смеюсь я, — правда, до того, как с ним бабушка поработала. Вернее, на самом деле, мне кажется, до того, как котик поверил, что его любят и больше не выбросят.
Мама что-то ворчит по поводу тех, кто так безответственно относится к животным. Понятно же, что кот — не плюшевая игрушка, которая просто ходит по дому. Увы, это понятно не всем и не сразу.
Илья с папой живо обсуждают рыбалку, папа хвастается двумя рыбками, которые я поймала, а я тихонько смеюсь, невольно слушая их разговоры. Тихонько, потому что громко из-за кашля просто не в состоянии.
Ну вот, к одиннадцати приезжает и бабушка вместе с котом, так что можно садиться за стол. Правда, бабушка или хорошо дома перекусила, или просто не в настроении — за стол садится неохотно и немного дергается, как будто ожидает кого-то еще.
— Ба, — говорю я, заметив эти подозрительные движения, — ты что, Тимошку ищешь? Он тихо сидит в моей комнате. Ну, надеюсь, что просто сидит, потому что действительно тихо.
— За кота я спокойна, — отмахивается бабушка. — Просто… Оля, я ведь говорила, что к нам должен подъехать еще один гость, и вы разрешили, то есть, ты согласилась!
— Я думала, это кот, — я немного теряюсь. — А кто должен подъехать?
Бабуля крутит в руках салфетку, поглядывает на притихших маму и папу, бросает взгляд на Илью.
— Ну… — нерешительно начинает она.
И мы все чуть вздрагиваем, когда в этой тишине внезапно раздается звонок.
— Оля, — просит меня бабуля, — пожалуйста, открой дверь.
Я обвожу взглядом присутствующих — может, кто-нибудь из них выразит желание сделать это вместо меня? Я вообще-то болею! Я, может, хожу с трудом! Мне вообще двигаться сложно — разве не об этом должен был всем сказать мой новогодний наряд? Впервые за многие годы на мне не что-то приятное глазу, а домашние штаны, удобная майка и бабушкина старинная шаль.
А эти предатели сидят и умильно смотрят в ответ!
Нет, ну я понимаю маму: она устала, пока готовила праздничный ужин. Понимаю папу: он все-таки долго развлекал моего старшего брата. Но почему брат не спас меня от лишней прогулки к двери, понять не могу!
Иду еле-еле, тяну по полу тапочки, которые даже соскальзывают с меня! Ноль сочувствия, лишь один смешок на дорожку.
Ну-ну.
Ладно, утешаю себя, зато я первой взгляну на бабушкиного гостя. Может, это даже мой новый дедушка?
Открываю дверь.
И первое, что я вижу — бороду.
Большую такую, за которой и лицо рассмотреть очень сложно, не то, что сразу узнать.
А вот спустя пару секунд, когда я замечаю кожаную куртку, бандану на голове, кажется, те же самые джинсы, которые покупались еще вместе со мной…
— Толик? — не веря своим глазам, оборачиваюсь к застывшей за столом родне и не выдерживаю, лопну же от любопытства. — Ба, это и есть твой гость?!
***
Пока бабуля отходит от шока, наверное, не меньшего, чем у меня, я таращусь на своего бывшего, не представляя, что он здесь делает.
— Оль, — басит он. — Я тут подумал… Я много где побывал, много что успел увидеть… Наверное, я такой, как ты, уже не найду…
А в голосе такая печаль, что хоть сейчас бери веревку, мыло и вешайся вместе с ним.
— Толик, — вздыхаю я, чуть вздрогнув от морозного ветра, но не желая впускать бывшего в дом, ведь с прошлым покончено, и тянуть его дальше я не хочу. — Ты найдешь девушку лучше, чем я.
— Не думаю…
— Я уверена, — говорю ему убежденно. — В жизни всем выпадает не один шанс, а несколько. Если первый прошел мимо, не удержал его, упустил — это не значит, что второго не будет. Просто… нужно четко определиться, чего ты хочешь на самом деле, разобраться в себе, определиться с желаниями. А ты ведь знаешь на самом деле, что хочешь ты не меня, а тот кусочек прошлого, по которому соскучился. Не тяни его за собой. Не надо.
Пока я говорю, а Толик задумывается над моими словами, сзади меня останавливается бабушка, осматривает гостя и чуть разочарованно говорит:
— Это не он.
— Ждали кого-то другого? — вскидывается немедленно Толик.
— Да! — уверенно и с вызовом говорит бабушка, потому что я просто молчу.
Кого мне ждать? Тем более, теперь…
Да и куранты скоро пробьют, а я сама себе обещала, что…
И вдруг замечаю, что от ворот отталкивается какая-то тень, и по мере того, как она приближается, оформляясь во вполне узнаваемый силуэт…
Я моргаю.
Тру глаза.
Оглядываюсь на бабушку, которая теперь не хмурится, а улыбается и тихонько от меня отступает…
— Может, здесь ждали меня? — слышу рядом, очень близко от себя чуть хрипловатый голос мужчины, который все еще имеет власть надо мной, потому что теперь не только в снах приходит, а мерещится даже в реальности.
Не могу обернуться к нему.
Не могу, потому что если я сделаю это, его там не будет.
А мне нравится это побочное действие от лекарств. Я думала, они влияют только на сон, а они…
Надо обязательно запомнить это название, и…
Нет, надо их немедленно выкинуть, я ведь себе обещала…
И я дрожу, потому что мне страшно.
Страшно, что я понемногу схожу с ума и не желаю лечиться, просто понимаю, что надо…
Беспомощно смотрю на бабушку, которая медленно отступает и грозно машет мне пальчиком.
— Оля, — говорит она строго, чтобы я ее точно услышала, — Оля, ты обещала, что не разлюбишь меня! Оля, я это запомнила, так и знай! А еще ты обещала, что впустишь этого гостя в дом!
Толик делает шаг, но бабушка возмущенно восклицает:
— Да не тебя же!
Толик отступает, я уже не слышу его дыхания рядом, а вот тот, другой, мой призрак, который похож на Фрола…
Мне становится удивительно тепло, и я не сразу понимаю, что на мне теперь сверху есть что-то помимо футболки и шали. Недоуменно тяну к себе рукава мужской куртки, отпускаю их, не зная, не представляя, что с ними делать, и вообще…
Меня укутывают сильнее, чтобы куртка не спала с плеч.
А потом околдовывают, потому что я слышу арабику, и с трудом душу в себе предательский стон.
А еще я слышу дыхание позади себя, и понимаю, что это не сон. Не сон — наконец-то!
Вот только обернуться я все равно не могу.
Просто не в состоянии — еще раз взглянуть своей боли в глаза и еще раз понять, что…
— Знаешь, — тихо говорит мое наваждение. — Я так долго жил там, где тени, что успел забыть, как бывает плохо без Солнца.
Я не выдерживаю.
Кажется, всхлипываю, слишком открыто и громко, чем выдаю себя, и теперь точно не могу обернуться, не могу показать эту слабость.
Не могу и не буду!
— Когда-то я спросил у тебя: знаешь ли ты, чего хочешь, — тяжелый вздох Фрола рвет не его душу — мою. — Мне казалось, что, в отличие от тебя, я всегда четко знаю ответ на этот вопрос. Но когда я себе его задал… Я понял, что хочу тебя, Солнце. Хочу, чтобы ты была рядом со мной. И, по возможности, чтобы ты тоже хотела этого и… была со мной счастлива… потому что я буду очень стараться сделать тебя счастливой…
На мои плечи ложатся руки мужчины, а у меня нет ни сил, ни желания его оттолкнуть. У меня просто нет сил и дальше дышать без него…
Он осторожно прижимает меня к себе, и опускает руки, чтобы обнять меня, чтобы мне стало еще теплее, еще более невыносимо без этих объятий.
— Прости, — говорит мужчина, которого у меня не получилось забыть, — я первый шанс быть с тобой упустил. Давай вместе поймаем второй?
И…
Я не выдерживаю.
Разворачиваюсь к нему, обнимаю, чтобы проверить, прощупать — а правда ли это реальность, и тут же прячу лицо у него на груди, потому что мужчины слезы не любят, а тут и так все сложно, запутано и так хрупко, что страшно дышать. Вдруг я глубже вдохну, и… каким-то образом все испорчу.
А я не хочу.
Не хочу без него больше.
Но и так, как было, я ведь тоже уже не могу.
Отлепляюсь от сильного тела, по которому тосковала все ночи и дни, отрываю себя от сердца, которое бьется так громко, что практически оглушает, и страшась, ужасаясь тому, что увижу, медленно поднимаю взгляд, скользя по легкому свитеру, подкрадываясь к горловине и…
На его шее по-прежнему две цепочки.
По-прежнему две.
Опускаю взгляд, пытаюсь шагнуть назад на деревянных ногах.
— Оля, — мужчина не отпускает, удерживает одной рукой, а второй уверенно достает из-за ворота две цепочки, чтобы…
Чтобы я еще раз взглянула и убедилась, что он так и остался с другой?
Не могу!
Не выдержу!
У меня же сердце сейчас остановится — как он не может понять?!
Отвожу голову в сторону, смотрю на что угодно — на снег, на уходящего Толика, на кота, который вышел на улицу и что-то копает смешными варежками.
Фрол тяжело вздыхает, но пресекает еще одну мою попытку сбежать, прижимает меня к косяку открытой двери, срывает со своей шеи одну из цепочек, продолжая удерживать меня еще и рукой, чтобы совсем уж…
Я зажмуриваюсь.
— Оля, — зовет меня Фрол. — Оля, пожалуйста, открой глаза, попытайся поверить…8c847c
И я открываю глаза.
Открываю и тут же снова зажмуриваюсь, потому что на той цепочке, которая осталась на шее Фрола — висит защитный кулон. А на второй, которую он снял и держит сейчас на ладони, висят… два кольца.
И эти кольца…
Одно массивное, явно мужское. А второе хрупкое, с рассыпанными по нему крошечными белыми камнями, которые очень похожи на осколки… те осколки, на которые разлетелось мое сердце, когда мы расстались.
И теперь…
Он словно собрал их.
И пытается мне вернуть.
Не верю тому, что вижу, не верю тому, что думаю, и только для того, чтобы окончательно убедиться, что ничего этого нет, опять открываю глаза.
— Я специально не покупал для тебя цепочку, — говорит Фрол, снимая с нее маленькое кольцо и протягивая его на открытой ладони, — чтобы у тебя было только два варианта — или выбросить это кольцо, или принять его.
Я медленно выдыхаю, не в силах прикоснуться к этому чуду, не в силах в него поверить, даже в Новогоднюю ночь.
— Вместе со мной… — добавляет с надеждой Фрол. — Оля, ты примешь это кольцо и меня?
И да, я понимаю, что это означает.
И то, что он снял кулоны из прошлого. И это кольцо. И то кольцо, которое он теперь носит на шее…
Понимаю.
И я даю самый глупый на свете ответ.
— Я… — хриплю, продолжая растерянно смотреть на колечко. — Я даже поцеловать тебя не могу… мне нельзя… я болею…
Он оттесняет меня в дом, хотя мне не просто тепло, мне безумно жарко сейчас. Закрывает за нами дверь.
А потом обнимает мое лицо огненными, но не причиняющими уже боли, ладонями, заставляя впервые за долгое время, что мы не виделись, взглянуть на себя. И я вижу на его голове какой-то светлый ежик волос, а на его щеках светлую щетину, и окончательно теряю дар речи.
— Может, ты и сама не захочешь меня теперь целовать, — говорит он вместо меня.
Мне слышится волнение в его голосе. И это так трогательно и одновременно смешно, что я опять удивляю себя и даю самый нелепый ответ из возможных.
— Дурак, — бормочу я, прикасаясь к его колючей и непривычной щетине.
— Согласен, — усмехается он, а потом становится серьезным и, глядя в мои глаза, говорит прямо, без долгих хождений вокруг да около. Хватит — находились уже. — Поцелуй меня, Солнце.
Я на мгновенье задумываюсь, потому что понимаю — возврата уже не будет.
И понимаю отчетливо, что не хочу никуда возвращаться. И еще, если идти куда-то вместе, то только вперед, без оглядки, без страха…
Беру с его ладони кольцо, а потом становлюсь на носочки, и, не боясь больше коснуться прошлого, обхватываю мужчину за шею и прикасаюсь к губам, без которых почти умирала.
Легонько, чтобы все же не заразить его, но…
Мой доктор считает иначе, и практически сминает мои губы, вдавливая в меня свой стон, свои страхи, в которых никогда не признается, и остатки теней, которые с каждой секундой, что мы неразрывны, удаляются от него все дальше и дальше, а потом и совсем исчезают…