Глава 23

Спустя месяц….

Меня уже выписали, оставалось забрать некоторые бумаги, и я до дрожи в руках ждала этого момента. Бежать отсюда. Бежать куда глаза глядят. Так далеко, чтоб даже запахи стали другими, чтобы воздух вибрировал иначе и солнце светило с другой стороны. Хотя, на самом деле мне бы хватило просто вернуться домой. В свой город. Мне было тошно здесь оставаться после всего что произошло и после всего что я узнала.

Это как вынырнуть из кошмара в кошмар, закрыть глаза потому что ужас и боль обрушились на все тело и открыть их, чтобы задохнуться от той же боли, увидев ЕГО рядом…Его и Машу. Пока я была без сознания, а точнее они все считали, что я без сознания, я слышала его голос. Слышала, как он читает мне что-то. Я не могла разобрать слов, не понимала смысла, но мне хватало этого тембра. Он выдергивал меня из темноты, из бессвязных ужасных снов в которых я искала своего ребенка и не могла найти. Я цеплялась за этот голос и шла к свету, держась за стены. Там, в своем беспамятстве я любила его абсолютно и безоговорочно и мне было не за что прощать. Там мы с ним были счастливы. Между нами не было дикой пропасти…И лучше бы я оставалась в этой бездне своих иллюзий, мечт и фантазий, потому что реальность оказалась страшнее любого дикого бреда. Потому что я разбилась о нее и раздробила себе кости. Иногда жизнь бывает страшнее самого извращенного фильма ужасов…потому что в ней все по-настоящему.

Моя реальность начиналась с той палаты в которой я лежала, как растение, продолжилась с приездом Антонины и больше не заканчивалась. Моя больная реальность, в которую было невыносимо поверить, но все же она была похожа на правду и наконец-то сложила весь пазл в чудовищную, уродливую картинку от которой затряслись руки и ноги и помертвело внутри. Последний раз я так мертвела, когда умерла моя мама. Последний раз я испытала эту нечеловеческую боль именно тогда и надеялась, что больше ничто не сможет меня убить снова…И ошиблась.

Мой бывший муж и все что его окружало, воздух, которым он дышал, все что было им всегда причиняло мне боль. Даже мысли о нем заставляли задерживать дыхание от ломоты в груди и каменеющего сердца.

Я не помню, как проходило мое выздоровление. Оно слилось в череду однотонных серых дней с моим маниакальным стремлением как можно быстрее уехать. Как можно быстрее оставить это место, уйти, спрятаться подальше от того, кто разрушил и разорвал мою душу и в то же время я не понимала, как можно безумно любить своего палача. Вопреки всему, что он сделал со мной там, в глубине души до сумасшествия обожать все что является им. Даже имя его произносить и дрожать от страсти и от отчаяния, потому что никогда ей не сбыться. Нельзя прощать…я предам и себя и Машу.

Тогда… в моей палате, когда я полностью пришла в себя я поняла, что не смогу его простить. Не смогу и не хочу. Я не готова. Я не стану терять себя снова. И даже его голос для меня мучителен, как адская пытка. Все в нем слишком любимо, так любимо, что ненависть из-за этой любви превращалась в чудовищную тьму, которая застилала мне глаза, когда я чувствовала, как болит по нему сердце. Как он весь живет внутри меня и не собирается умирать, как бы жестоко я его не травила, как бы не вырезала из своего сердца он воскресает там снова и снова.

Егор молча сидел рядом с постелью. Совсем другой, изменившийся, осунувшийся с длинной щетиной на лице. Словно прошло не несколько дней, а целое десятилетие и за это время Шумаков успел постареть. Никогда не думала, что люди умеют стареть так быстро. Да, смерть матери — это невыносимое горе и с ним тяжело смириться…когда я проводила свою мамочку я стала старше на две жизни.

Он протянул руку, чтобы накрыть ею мою, но я одернула пальцы. Одернула так быстро, что даже больно стало сведенным мышцам. Мы молчали. Долго молчали. Потом он ушел, а я повернула голову к окну. Пусть уходит. Так лучше. Чем меньше я вижу его рядом, тем легче попытаться снова выдрать его из своей души.

Нет, у времени все же нет способности лечить раны на сердце и дарить возможность прощать. Моя душа не была готова к прощению в тот момент. Я не могла даже думать о нем спокойно. Каждая мысль вызывала в моей душе болезненную судорогу. Какая-то часть меня осталась в прошлом и проживала тот момент на обочине, по щиколотку в грязной воде, с младенцем на руках снова и снова. И я не могла выйти из этого дня сурка ни на мгновение. И память не стирается, и нет излечения, нет никакого света в конце тоннеля. Мне все так же нестерпимо больно.

Егор привозил ко мне Машу и оставался за дверью палаты. И мне казалось, что эти дни изменили и моего ребенка тоже. Она стала другой. Мне это нравилось и не нравилось. Она постоянно говорила о нем. Восторженно взахлеб. И …называла его папой. Я кивала, слушала и чувствовала, как мне хочется заорать, что не папа он ей, что это лишь название и что за несколько дней папой стать невозможно. Что нет у нее никакого папы, есть только я, а он…он от нас отказался, выгнал нас, отрекся, вышвырнул…да что угодно сделал, чтобы не быть с нами.

И молчала. Я не смела разрушить ее счастье, ее радость, ее восторг. Никогда раньше я не видела Машу такой счастливой. И мне от этого становилось одновременно и больно, и радостно.

— Мам, а ты все еще на него злишься? А мы приезжали папа сказки тебе читал.

Я кивала и улыбалась, она переставала смеяться и внимательно смотрела мне в глаза.

— Ты его ненавидишь да?

— Нет. Просто …просто мы много ссорились и мне надо время. А я рада, что папа общается с тобой.

Хотелось попросить ее не говорить о нем, не сиять, когда он входил в палату, чтобы забрать ее, не кидаться ему на шею. Но я не просила, только стискивала челюсти все сильнее и руки в кулаки. Я не имею права лишить Машу радости…но я бы лишила этой радости его! Он не заслужил, чтоб она его любила. Ни одной ее улыбки не заслужил.

Но меня ждал еще один удар, тот после которого я уже никогда не стану прежней. Иногда бывают такие удары от судьбы, что человек душевно умирает, а когда воскресает он уже не находит себя нигде.

Я позвонила Антонине. Хотела узнать, как продвигается лечение Маши. Едва смогла вставать с постели и мне отдали мой сотовый я набрала ее. Вначале она говорила мне что-то пространственное, о лечении, о том, что анализы все еще не готовы и о сложностях с их трактовкой, но мне показалось, что она лжет.

— Вы мне лжете. Анализ ДНК, который вы проводили должен был быть готов менее чем за сутки. Я хочу знать правду. Что вы там увидели? Машу нельзя вылечить? Там что-то серьезное, страшное? Говорите! Я уже ничего не боюсь.

— Нет…не страшное. Аня, вы ведь понимаете, что я… я обыкновенный врач и у меня есть семья, есть любимая работа. Я не хочу всего этого лишиться.

— Почему вы должны всего этого лишиться?

Я села на кровати, чувствуя легкое головокружение.

— Потому что …

И я догадалась сама.

— Он запретил вам говорить со мной, да? Запретил рассказывать мне правду? Хорошо. Я вас поняла. Спасибо вам и за это. Только у вас есть семья, а у меня кроме Маши никого нет, и вы были моей единственной надеждой. Я имею право знать все. Неужели в этом мире правит только страх, только проклятые деньги? Вы же врач! Вы клятву Гиппократа давали! Вы детей лечите.

У меня началась истерика, я сорвалась на ней, впервые сорвалась на ком-то за всю свою жизнь…и под конец нашего разговора услышала:

— Я приеду и расскажу…Я приеду к вам.

Она приехала вечером. После того как Егор и Маша ушли. Точнее, Маша. Я не впускала его в свою палату. Когда он входил я отворачивалась к окну и молчала. Он молчал так же, как и я. Давил на меня своим присутствием, своими посещениями, давил тем, что постоянно держал Машу за руку. Вот так все просто. Пару дней и он получил дочь, которую не желал знать пять лет.

А потом иная боль вытеснила из моей груди ту прежнюю, на меня обрушился шквал, торнадо, адские тучи, закрученные черными клубнями, с ураганными вихрями понеслись прямо на меня, чтобы погрести под грязью и обломками стихии.

Антонина прикрыла за собой дверь и едва я ее увидела мне стало страшно, что с Машей что-то не так. У меня от волнения пот градом по спине покатился.

— Вот ваши анализы. Даже не знаю стоит ли вас волновать, когда вы только оправились после травмы.

Я взяла у нее бумаги и тихо спросила:

— Егор Александрович сдавал кровь на тест?

— Сдавал…

На секунду у меня захватило дыхание, и я глубоко втянула воздух, чувствуя, как покалывает болью виски.

— Тест отрицательный. Он не является отцом девочки.

Кровь отхлынула у меня от лица, я ощутила это физически, как бледнею.

— И вы тоже.

— Что?

— Вы тоже не являетесь ее матерью. Вы с Егором Александровичем не биологические родители Маши. Именно поэтому я не могу провести обследование до конца. Мне нужно найти ее родственников…хоть каких-то.

Я смотрела в одну точку и меня начало колотить крупной дрожью, так словно везде открыли окна, а на улице минус тридцать градусов мороза. Какие-то обрывочные мысли…тот день, когда я потеряла сознание в электричке, роддом, лица врачей.

— Я думаю, что ребенка подменили в роддоме. Там, где вы рожали. Вы помните тот день?

Нет, я его почти не помнила…Я пыталась вспомнить. Лихорадочно трясла свое подсознание. Даже потом, когда Антонина ушла я смотрела перед собой остекленевшим взглядом и прокручивала тот день. Обрывки реальности были настолько неясными, настолько размытыми, что я не знала верить им или нет.

«Не дышит…запиши время…давай я попробую еще раз…да она умерла еще в утробе…давай еще раз…нет, не выходит….о Господи».

Тогда я думала, что они говорят не обо мне…тогда я предпочла об этом забыть ведь мне на руки дали мою девочку, мою Машеньку и она затмила собой любой бред и любое воспоминание. Хотя… я помню мне приснился сон. Приснилось, как из меня вытаскивают другого ребенка, и я рыдаю, что это не правда, что моя дочь жива. Я помню рассказывала этот сон маме, и она меня успокоила, сказала, что это всего лишь мои страхи.

А это были не страхи…это были воспоминания.

Я позвала Егора сама. Набралась смелости и позвонила, чтобы он пришел. Мне уже было нечего бояться… в ту ночь я многое поняла. Я собрала свою жизнь по осколкам и склеила в изуродованную, прошитую ржавыми нитками, растрескавшуюся картину. Перед его приходом я встала с постели и долго смотрела на себя в зеркало…Едва отросшие волосы, худое лицо, глаза с огромными синяками под ними и бледные губы. Тело превратилось в кости, обтянутые кожей, спрятанные под больничной пижамой. Вот и хорошо. Сегодня мне нравится быть страшной, быть уродливой и наконец-то поставить все точки над и. Я не хочу больше бояться, прятаться, скрываться. Я хочу жить. БЕЗ НЕГО. Без его тени, преследующей меня по пятам.

Егор прикрыл за собой дверь палаты, он пришел с цветами. Я усмехнулась. Как вовремя. Цветы, извинения, давление на тех, кто знает правду. Как это похоже на его прошлые приемчики. Только я уже не та Аня. Не сработает как когда-то, когда он открыл на меня сезон охоты и добивался так, что у меня не оставалось ни малейшего шанса.

— Завтра меня выписывают.

— Да, я знаю. Дома все готово к твоему приезду…., - выдержал паузу, Здравствуй, Нюта.

— Я не поеду к тебе домой.

Подняла взгляд и посмотрела на него через зеркало. Больно смотреть. Особенно когда приняла решение, что готова на что угодно только не оставаться рядом с ним.

— Почему?

Спросил так обыденно будто мы все еще женаты, и я вдруг решила покапризничать.

— Как все просто у тебя. Почему? Потому что я больше не намерена выполнять условия твоей сделки. Да и смысла в ней больше никакого нет. Тебе больше не чем меня держать и пугать, Шумаков. Ни одного козыря. Теперь только связать и держать силой. Станешь?

Улыбка пропала с его губ, она исчезла мгновенно и уголки опустились, взгляд стал болезненно тяжелым.

— Кто рассказал?

— Какая разница кто. Это теперь не имеет ни малейшего значения. Ты разве не это пытался мне доказать? Что Маша не твоя дочь? Так и есть. Ты был прав. ОНА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ ТВОЯ! — сама не поняла, как сорвалась на крик, — И мне больше нечего делать в твоем доме. Я больше не желаю никакого лечения и никаких операций. Мы и так справимся. Жили без тебя раньше и сейчас проживем!

Сделал несколько шагов ко мне и мне захотелось войти в зеркало, чтобы спрятаться от него там. Чтоб не приближался. Чем дальше он стоит тем уверенней я себя чувствую.

— Для этого ты позвала меня сюда? Сказать, что больше не боишься? Я думал мы поговорим о нас…

— Да, только для этого. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, Егор. Меня и МОЮ дочь. Перестал играть с ней в отца и вернулся к своей прежней интересной жизни без нас. Нас уже давно нет. Нас ты убил еще пять лет назад. Сам. Собственноручно. И ты знаешь…ты оказался прав…твои проклятые тесты были настоящими. Только тебе даже в голову не пришло, что я не виновата…ты так сильно меня любил, что тебе было легче казнить меня, чем постараться поверить.

Сделал еще несколько шагов ко мне, швырнул цветы на тумбочку.

— Думаешь моя жизнь без тебя была действительно интересной? Думаешь мне было легко тебя казнить? Думаешь я не горел живьем в аду все эти годы?

— Я не думаю. Я знаю. Ничего ты не горел. Ты жил счастливо со своей женой. Или ты предлагаешь мне пожалеть палача, который вырезал мне сердце без единого сожаления? И вообще я больше не хочу о тебе думать, Егор. Теперь я имею на это полное право.

— Имеешь.

Ответил как-то обреченно и даже не поверила своим ушам, что слышу его голос именно вот так. Как эхо того былого уверенного в себе, дерзкого.

— Только давай сначала поговорим. За все эти годы. За все пять лет давай хотя бы один раз с тобой поговорим, маленькая моя. Просто выслушай…просто дай мне сказать.

«Маленькая моя». Нет-нет-нет. Только не это. Не нужно снова меня затягивать в это болото, ловить на эти старые уловки. Я выросла из них, у меня больше нет на них сил.

— Если ты пообещаешь, что потом уйдешь мы поговорим.

Снова посмотрела на него через зеркало и увидела, как он стиснул челюсти, отвернулся в сторону, кусая нижнюю губу. На лбу слева пульсирует вена, как бывало всегда если он сильно нервничал. Ладонь непроизвольно защекотало от тактильных воспоминаний, как гладила его волосы, когда он нервничал.

— Конечно я потом уйду. Послушай…Нюта…

— Аня. Называй меня Аней. Или Анной, как…, - осеклась, не смогла ударить настолько больно.

— Нюта. Для меня ты Нюта. Так вот послушай меня внимательно…я знаю, что сейчас на тебя обрушилась эта правда и выбила у тебя землю из-под ног. На меня она обрушилась чуть раньше, и я уже пытаюсь стоять твердо хоть это и плохо мне дается…

Я подняла руку вверх.

— Пожалуйста, не надо, Егор. Я знаю твои ораторские способности, но я не хочу сейчас слушать это все. У меня нет сил. Я устала. Я хочу уехать в свой город и больше никогда тебя не видеть. Пойми, ни одно твое слово ничего не изменит.

Он побледнел или это освещение в палате исказилось, или у меня в глазах что-то не так.

— Допустим ты уедешь…допустим я тебя отпущу и все будет как ты захочешь.

От его «допустим» меня начало тошнить. Он как всегда уверен, что может вершить мою судьбу как ему вздумается.

— Как ты будешь жить? На что ты будешь растить ребенка?

Я рассмеялась. Не смогла не рассмеяться.

— Все пять лет тебя это нисколько не волновало, а сейчас вдруг стало важно? Все пять проклятых лет я еле сводила концы с концами, а сейчас …сейчас ты вдруг подумал об этом?

Егор в несколько шагов преодолел расстояние между нами и стал позади меня возле зеркала. Такой огромный, сильный…такой родной и в то же время до боли чужой. А я была слишком самоуверенной, чтобы думать, что его близость не начнет сводить меня с ума, как и всегда.

— Я думал об этом всегда…ты не взяла у меня ни копейки. А потом я…я делал ошибку за ошибкой. Черт, Аня… я не знаю, что сказать, я не знаю какие слова найти, как …у меня их нет. Я бы сказал, что я сожалею…но это не сожаление. Я с ума схожу, зная о том, какую боль тебе причинил. Я хочу все исправить, я хочу хотя бы попытаться…мне все равно что показал тест. Мне все равно наша дочь Маша или нет…биологически. Это не имеет значения. Я…Нютааа, прости меня.

Положил руки мне на плечи, и я захотела заорать от бессильной ярости от отчаянного желания, чтоб не прикасался, передернула плечами, сбросила его ладони.

— Не надо! Не прикасайся ко мне!

Поднял ладони вверх.

— Не прикоснусь пока не позволишь. Позволь мне помочь…позволь мне заботиться о тебе.

Наклонился к моему затылку и провел по нему пальцами.

— Я мог бы…Я мог бы так много дать вам обеим….

— Нет! Не мог бы! Нам это не нужно. Не нужна твоя забота.

Резко повернулась к нему, ощущая как заливает очередной волной той самой черной ненависти от которой по коже бегут мурашки и дрожит каждый мускул.

— А ведь ты не меняешься. Ты каким был лжецом таким и остался. Ты ведь собрался солгать мне. Ты собрался ничего не говорить. Как всегда, твоя стратегия вечная грязная ложь. Вот почему ты считаешь других такими же лжецами. Не смей говорить, что ты мог…ты ничего не смог. Ты смог лишь вышвырнуть меня, поверить в ложь… а потом смог мстить мне за свои же ошибки.

Он вздрагивал от каждого слова, словно я его била наотмашь по лицу. На какие-то доли секунд я увидела в его серых глазах вспышку ярости, едкую, острую и мне стало страшно. Ведь он в любую минуту может снова начать меня ломать, сделать что угодно, чтобы заставить быть с ним. Ему нельзя доверять. И никогда не смогу больше, да и не хочу.

— Да… я совершил много ошибок…очень много. Так много что я в них тону и захлебываюсь. Но самой огромной моей ошибкой было то, что я вообразил, что смогу жить без тебя.

Неужели он говорит мне это? Говорит мне эти слова чуть охрипшим голосом? Или это иная стратегия, иной способ заставить меня сдаться? Как же я боюсь тебя, Егор, как же я не доверяю нам обоим. Нет. Мне будет лучше вдали от тебя. Я должна выдержать и бежать…вытерпеть этот разговор до самого конца и не прогнуться под тебя.

— Позволь нам с Машей жить без тебя. Мы точно сможем, если ты не станешь мешать… А если станешь я буду воевать с тобой даже если у меня нет столько сил и власти. Я не позволю тебе себя ломать. Хватит!

— Мешать и ломать? Вот как ты называешь то, что я хочу заботиться о вас? Я люблю тебя, Аня! Все эти годы я любил тебя…безумно любил и ненавидел!

Стиснул кулаки, и я невольно отпрянула назад, а черты его лица тут же разгладились.

— Нюта, девочка моя, родная….я не могу отпустить тебя, прости меня. Слышишь? Постарайся…

Внезапно привлек к себе, сжал мои плечи и уткнулся губами мне в шею, вызывая дрожь по всему телу.

— Нютааа, сил нет никаких, я без тебя сдохну. Давай попробуем еще раз…сначала. С чистого листа. Один шанс. Дай нам…прошу тебя, девочка моя, любимая, пожалуйста. Не могло ведь все исчезнуть… я ведь чувствую тебя ты помнишь?

Я глотала воздух пересохшими губами ловила его и это было невыносимо, у меня больно билось сердце где-то в гортани. Егор никогда не говорил мне такие слова…никогда не говорил этим голосом полным боли и отчаяния. И мне казалось, что я опять начинаю гореть в адском пламени, опять полыхаю этой болезненной страстью к нему и мне до безумия хочется вскинуть руки и обнять его за шею заорать — даааа, давай начнем сначала…Только что тогда останется от меня. Кем стану я? Растоптанной у его ног… Той самой жалкой дурой, о которую можно вытирать ноги, а потом жениться на другой.

— Он не нужен мне этот шанс. Слишком поздно, Егор. Отпустиии…

Уперлась руками ему в грудь, стараясь оттолкнуть, освободиться из этого плена, из сумасшествия в которое он пытался меня утянуть. Жестоко, безжалостно и опять наплевав на то что чувствую и говорю ему я. Он ведь гордый. Пусть уйдет. Пусть разозлится и оставит меня в покое.

— Не могу отпустить, Нюта…

— Один раз смог сможешь еще раз.

Оторвался от моей шеи и смотрит в глаза. То в один, то в другой, руками скулы мои сжимает и гладит большими пальцами.

— Бьешь? Ну бей. Сильнее бей. Бей так, чтоб легче стало…ты ведь хочешь, чтоб мне было больно…

— Нет, нет, Егор. Я не хочу, чтоб было больно мне и моей дочке…Просто отпусти нас, забудь, дай мне жить, дышать без тебя. Нет смысла больше ненавидеть и преследовать. Дурная ошибка…стечение обстоятельств…Горе. Но так было суждено. Мы не должны быть вместе.

Ударил двумя руками по тумбочке, и я зажмурилась.

— Хорошо…хорошо, я тебя отпущу. Только скажи мне, честно скажи…

Сдавил пальцами переносицу, словно собираясь с мыслями, а у меня от слабости голова кружится и зарыдать хочется. О том, что поздно уже, что он раньше должен был вот так…раньше.

— Не любишь меня больше, Нюта? — резко привлек к себе, сжал затылок двумя руками всматриваясь мне в глаза. — За эти годы разлюбила?

— Ты не оставил мне выбора.

Руки разжались, и он меня отпустил, сделал несколько шагов назад, челюсти сжаты, смотрит исподлобья и с такой болью, что она мне резонансом в сердце отдает.

— Позволь мне…, -осекся и голос сорвался, сдавил виски пальцами одной руки, словно пытаясь прийти в себя, — позволь мне хотя бы заботиться о вас. Видеться с Машей.

— Не нужно. Зачем она тебе? Поиграть в отца? Заставить ее страдать, когда тебе надоест? Мы тебе не родные. Впрочем, ты это понял задолго до всех подтверждений. Уходи, Егор.

Развернулся и пошел к двери, а я пальцы за спиной стиснула так стиснула, что ногти ладони прокололи, и губы до крови закусила, чтоб не заорать, не позвать его обратно. Мой бывший муж остановился у двери, достал сотовый из кармана и положил на столик у стены.

— Включи здесь диктофон послушай…ты должна это знать.