24. Работа и борьба

Дальше начался какой-то настоящий рабочий ад. Надо было постоянно с кем-то договариваться, к тому же я понял, что мне тут никто ничего сделать не даст: то Кальмар, то Кукловод, то еще кто… башлять им или еще что я не хочу, а они все хотят, чтобы я в их бизнес вливался, иначе…

— Короче, не вар, — сказал я Олегу, через два дня мучений.

Думал, что сейчас он начнет задавать мне глупые сложные вопросы, а он умный оказался.

— Да я вижу, что тебе уезжать надо, — сказал он мне. — Ладно, поступим иначе.

Он подумал немного, куда-то позвонил, мне пришлось уехать. Мотоцикл продал, буквально просто за билет в другой город побольше.

— У тебя три дня на подготовку всего, — сказал мне Олег. — Если через три дня там не будет все готово, то я не успею тебе помочь по-настоящему.

— Три дня меня тоже устраивают. Мне еще с Олей мириться.

Я себе пообещал, что обязательно все успею, а через три дня она соскучится, истоскуется, тогда я и появлюсь. Неужели она меня не простит?

Работы было очень много, но я действительно справился и, рано утром выходя из маршрутки на площади родного городка, точно знал, что я могу все, осталось только закинуть на плечо мою девочку и увезти пока в шалаш, но скоро там будет крепкое гнездо, уж я позабочусь.

— Слушай, — спросил я у милой девушки, с которой вместе ехал, еще помог ей с настройками в телефоне.

Она как истинная блондинка в трех кнопках запуталась, зато она сто процентов знает ответ на "где" запутался я.

— Как мне у девушки прощение попросить, чтобы она простила сто процентов?

Моя спутница похлопала накладными ресничками и вдруг нахмурилась. Вот точно бабская солидарность: знать ничего не знает, но готова заголосить, что я козел. Я даже испугаться успел.

— Изменил? — спросила она строго.

— Нет, просто обидел случайно, но вроде очень сильно.

— Она романтику любит?

— Да, она у меня эта… пушкинская мадам.

— Тургеньевская барышня в смысле? — спросила она и рассмеялась.

Я только плечами пожал. На уроках литературы я ненавидел ее мать, вот честно, без понятия, кто такой Тургеньев и чем он отличается от Пушкина, но моя Малая явно знает.

— Ну, она… да, короче, вся такая милая, с косичками, в сарафанчиках. Понимаешь?

— Да, все ясно. Бери белую краску и иди пиши у нее под окном что-нибудь в стиле: «Прости меня», главное, чтобы она, проснувшись, эту надпись увидела и поняла, что это ты.

— И как она это понять должна? — не понял я, потирая черепушку.

— Это уже сам думай. Ты же ее парень.

Она хихикнула и ушла, а я подвис. Парень? Наверно ведь нет, или да. Господи, как женщины вообще в этом разбираются?

Окончательно запутавшись, кто я есть, я действительно вернулся домой, вернее в гараж, там у меня как раз была краска, и добросовестно написал заветное «Прости меня». Вышло даже не криво и наши старушки меня не обругали.

Посмотрел на ее окно. Она обычно спит так рано. Что ж, пока она спит, надо закончить здесь дела и купить, наконец, телефон, хоть какой-нибудь кирпич, как раз из денег на поездку сэкономил нужную сумму, но сначала завезу Олегу все документы. Пусть оценит базу нашего старта.