Моя…

Дверь нашей квартиры приходится отпирать на ощупь, не размыкая объятий и губ, не давая опомниться ни себе ни ей. В прихожей сам снимаю с Карины насквозь промокшие туфли и небрежно скидываю их к своим ботинкам. Она тут же вскидывает на меня негодующий хлёсткий взгляд.

— Ты что творишь, Тролль? Итальянские!..

— Как же ты достала, — зло шиплю ей в лицо, внутренне досадуя на свой севший голос. Не хватало ещё, чтоб мерзавка осознала, насколько я сам сейчас уязвим.

Карина возмущенно пытается что-то добавить, но я рывком привлекаю её к себе и вновь закрываю рот единственно действенным способом — своими губами. Полностью отдавшись ощущениям, моя малышка позволяет взять себя на руки и не протестует, даже когда я вношу её в свою спальню.

Остановившись посреди комнаты, опускаю свою ношу на пол и, отстранившись, внимательно всматриваюсь в потемневшие глаза. Сложно взять себя в руки, когда внутри всё рычит и противится этому, но меньше всего мне хочется, чтобы Карина впоследствии о чём-то жалела. Может, стоит дать ей время, позволить сбежать, всё обдумать?

"Чёрта с два! Мы созданы друг для друга", осознание приходит, когда она уже хватается за дверную ручку, добавляя отчаянной ярости к кипящему во мне возбуждению. В два шага оказавшись рядом, властно накрываю тонкую руку своей ладонью.

— Не уходи, не сейчас…

Мой хриплый шёпот тонет в коротком прерванном вдохе:

— И не собиралась.

Её пальцы проворачивают ручку, запирая дверь.

Миг и мой свитер брошен на решетчатую крышу Гериной клетки, а ещё через некоторое время блуза Карины падает рядом. Для нас больше не существует пути назад.

В окна неистово барабанит дождь, вторя моему взбесившемуся пульсу. Непогода украла солнечный свет, отчего в полумраке углов оживают косматые тени. Среди них нет ни одной, которая бы не знала о моей болезненной одержимости Кариной. Они не раз обступали меня, нашёптывая о несбыточности моих грёз, пока я вслушивался в звуки, идущие с соседней комнаты, стараясь представить, чем она занята.

Я верил им. Верил безоговорочно. Бежал от неё, пытаясь одноразовыми связями вытравить из себя эту блажь. Был неразборчивым и ветреным, но увлекаясь другими, в каждой искал что-то похожее на неё и от этого ещё больше себя ненавидел. Наверное, поэтому я так вцепился в Катю. Полная противоположность моей сводной сестры, чем не панацея? А ничем. Что бы я ни делал, с кем бы я ни был — я продолжал мечтать. Всё это время мечты раздирали меня, вспарывали внутренности в попытке расправить крылья. Сегодня я, наконец, решился — позволил им разлететься и осесть на своей коже обжигающими прикосновениями её губ.

Моё безумие… каждая капля боли того стоили.

Постепенно наши поцелуи становятся глубже, а ласки — откровеннее. Вплоть до того, что временами забываем дышать. Лёгкие конвульсивно сжимаются, мысли путаются, ломая все доводы, мешающие нам быть вместе здесь и сейчас. К перестуку дождя добавляется шорох падающей к ногам одежды. На Карине остаётся простенькое нижнее бельё, тёмно-синее в белый горошек и оно заводит меня больше любых кружев, только я не намерен долго им любоваться. Не сегодня.

Пока мои пальцы уверенно справляются с застёжкой, её руки скользят по моим озябшим плечам, отдавая своё тепло, от которого кружит голову. Какими бы яркими ни были мои фантазии реальность не оставила им никаких шансов.

— Теперь я понимаю, каково это — принадлежать, — отрывисто нашёптывает мне на ухо Карина, — Я твоя, Ринат.

Моя. Её признание достигает самого сердца и рвёт в клочья остатки выдержки.

— Ты лучшая награда, — сдавленно шепчу ей в губы, укладывая на кровать, — и идеальное наказание.

Очень скоро между нами исчезает последняя преграда, в виде моих боксеров. Карина снова тянется за поцелуем, вплетая пальцы в длинные волосы на моей макушке, сжимая их до отрезвляющей боли. Слегка отодвигаюсь, огибая голодным взглядом контуры нагого тела, и с удовольствием отмечаю её смущение. Мысль, что именно я буду у Карины первым, сводит с ума, а следом снисходит откровение — мне этого недостаточно. Я хочу быть единственным и готов перегрызть горло любому, кто встанет на моём пути.

— Будет больно, — честно предупреждаю, не прекращая ласкать губами нежный атлас её груди.

— Будешь тянуть, больно будет тебе, — на полном серьёзе заявляет Карина, легонько вспарывая ногтями кожу на моей пояснице.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Ну смотри, сама напросилась, — дерзко прикусываю её нижнюю губу, затем нежно целую, ловя ртом тихий вскрик. Замерев, кончиками пальцев стираю блеснувшие в уголках васильковых глаз слёзы, давая ей время привыкнуть к себе. — Ты никогда мне не верила…

— Я исправлюсь, — обещает она, осторожно касаясь моей щеки, и уже тише добавляет: — Наверное.

Я всегда знал, чувствовал, что с ней всё будет иначе. Карина отзывается на каждую мою ласку, не будучи при этом покорной игрушкой. Она не робеет, не поддаётся, а лишь позволяет быть главным, отчего моя власть становится лишь слаще. Ей всё в новинку и жемчужные зубки кусают от боли краешек нижней губы.

Меня ломает от напряжения. Эмоции — острее скальпеля. Все чувства на пределе, и попроси она остановиться, я бы, наверное, не смог. Но Карина лишь болезненно улыбается, упрямо прогибаясь навстречу, а я стараюсь быть предельно аккуратным и нежным. Сам виноват, не дал ей времени как следует расслабиться, не дотерпел…

Наши сердца стучат, как сумасшедшие. Кровь юная горячая глушит смущение, притупляет боль. Я не тороплюсь, и мой маленький монстр охотно отдаётся выбранному мной ритму, впервые не пытаясь мне противостоять. Наши руки слепо блуждают по коже, сминают простыни и путают волосы. Прерывистые стоны смешиваются с бессвязными словами и буря уже не в силах их заглушить. Пьяно улыбаюсь, оттого, что чувствую, вижу, момент её наслаждения. Моя запретная синеглазая мечта.

Моя…

А после мы вместе принимаем душ, и от её непривычно-кроткого взгляда что-то во мне обмирает.

— Больше никто, никогда не причинит тебе боль, — обещание не просто срывается с губ, оно вырезано любовью на сердце. — Пусть прошлое останется в прошлом, а настоящее — моя забота. Не бойся, я смогу тебя защитить.

— Даже от себя? — сонно и отчего-то грустно усмехается Карина.

Молча, оборачиваю её пушистым полотенцем и помогаю высушить волосы. Молча — оттого, что не умею врать, а правда погубит нас обоих.

В её комнате, укладываю своё сокровище в кровать и сам устраиваюсь рядом на тонком одеяле, не в силах оторвать взгляда от изогнутых длинных ресниц, под которыми лишь покой и доверие. О Карине, мирно засыпающей в моих объятиях, я мечтал едва ли не больше, чем обо всем, что этому предшествовало.

— Эй, не грусти так, — она гладит меня по щеке и смешно чмокает в кончик носа. — Ничего со мной не приключится. Обещаю впредь быть осторожней, больше никакие отморозки не застанут меня врасплох. Даже папе об этом рассказывать не стоит, ему сейчас лишняя нервотрёпка ни к чему.

Я улыбаюсь. Надеюсь, получилось достаточно искренне. Увы, люди Лещинского не обычные отморозки, но это заблуждение мне только на руку.

— Кстати, а как ты там оказался?

— Мимо проходил, искал потерянное настроение.

— Нашёл?

— Его нашёл, — киваю, возвращая короткий поцелуй. — Зато покой потерял с концами. Спи егоза.

Дождавшись, когда Карина заснёт, не без сожаления покидаю её комнату. Когда-нибудь я обязательно добьюсь права находиться здесь не таясь.

Если, конечно, она сможет простить…

— Ошибся дверью?

Твою ж дивизию!

Моя рука напрягается на шарообразной дверной ручке. Неожиданно прозвучавший голос Владлена пропитан скрытой неприязнью. Это ж какой надо быть сволочью, один раз вернуться пораньше, и тот не вовремя. Свидание у него не выгорело, что ли?

Как назло коротенькое полотенце, обмотанное вокруг моей талии, начинает предательски сползать, и я еле успеваю перехватить его край. Зажмурившись, мысленно считаю до десяти, чтоб унять раздражение и оборачиваюсь:

— Да вот, вышел из душа, а тут Карина кричит, — времени на поиски правдоподобной отговорки катастрофически не хватает, поэтому несу откровенную чушь, раз уж отпираться, так до конца. — Я и забежал, хотел успо…

— И как… успокоил? — насмешливо обрывает он меня на полуслове.

— Спит она. Наверное, показалось.

— Надо же, — по-волчьи скалится Владлен, выразительно оглядывая свежие царапины на моих плечах. — Если кажется — креститься надо, племянничек.

Ругнувшись про себя, твёрдо встречаю его пристальный взгляд и возвращаю его же гаденькую ухмылочку. Умирать, так с музыкой.

— Боюсь креститься уже поздно. Дядюшка.

Какое-то время мы неприязненно меряем друг друга глазами. Личная жизнь Карины его совершенно не волнует. Владлен и сам не отягощён понятиями нравственности, но вот я ему как кость поперёк горла с самого знакомства и если завтра отчим даст мне хорошего пинка под зад, то можно не гадать благодаря кому.

Не сговариваясь, мы расходимся в противоположные стороны. Он, небрежно поигрывая ключами от своей машины, а я — вновь оголившимся задом.

Оказавшись в своей комнате, швыряю в угол полотенце и, не включая свет, падаю на кровать. Глубоко вдыхаю запах недавней страсти с легкой примесью дикой айвы. Запах, который отзывается во мне невольной дрожью и ноющей болью в области груди. Пару минут лежу неподвижно, не желая отпускать призрачный шлейф нашей с Кариной близости. Сказка о безоблачной любви, увы, закончилась, и теперь можно смело признать, что я только сильнее всё усложнил. Просто умалчивать правду было бы легче, но теперь волей-неволей придётся лгать. А лгать я не люблю и не умею.

Досадливо вздохнув, набираю номер Лещинского. Срок, данный мне на раздумья, истекает в полночь сегодняшнего дня, так что времени остаётся впритык.

Трубку мужчина поднимает не сразу. Будто нарочно натягивает нервы длинными гудками. По всей видимости, так оно и есть — наказывает за длительное молчание.

— Заставляешь себя ждать, Трошин. Не лучшая тактика в твоём положении, — сухой голос Лещинского мигом сбрасывает с меня остатки мечтательности.

— Я был немного занят.

— Понимаю. Твоя сестрица, как мне передали, нешуточно обделалась.

— Зачем нужно было её трогать?

— Мотивация, парень, лучший двигатель к действию. Либо ты соглашаешься, либо сестричка пойдёт по кругу, а затем получит пулю в лоб.

Урод. Слушаю его, а руки так и чешутся кинуть что-нибудь о стену. Жаль нельзя, из купленного мною здесь только Гера. Да и то повезло, что бомж сговорчивым оказался, согласился выменять его на пол-литра самой дешёвой водки.

— Что от меня требуется?

Не то чтобы он раньше не говорил, но мало ли, вдруг передумал.

— Ничего нового.

Проклятье! Я готов зарычать, но вместо этого закрываю глаза и коротко отвечаю:

— Я согласен.

— Утром в десять, на том же месте. Тебя заберут.

Даже звучит паршиво.

— У меня вопрос.

— Слушаю.

— Это ведь не ради денег?

— Смышленый пацан, — тон Лещинского удивляет неожиданной примесью грусти — А мог бы быть моим…

Я вновь слушаю гудки, на этот раз с нарастающей злостью. Заранее страшась откровения, которого намерен добиться утром от матери.

***

Рассвет застаёт меня у постели Карины. Я безумно рискую, что придаёт небывалой остроты этим мгновениям. Почти не дыша, дотрагиваюсь до спутанных волос. Спускаю пальцы к припухшим от поцелуев губам, не смея их коснуться. Сглотнув, воровато целую в висок и оставляю на соседней подушке небольшой букет. Синие игольчатые астры для маленького монстра.

Подозреваю, к вечеру она будет меня ненавидеть в разы сильнее прежнего.