Глава 22. Защита сына

— Выньте катетер из моей вены, Степан, иначе я вырву его с мясом прямо на ходу машины! — кричу сквозь стиснутые зубы, хватаясь рукой за поручень реанимобиля.

— Вера Николаевна, лежите смирно, шов разойдется! — водитель бросает тревожный взгляд через плечо, с силой крутя баранку на мокрой кольцевой трассе. — Скорая помощь мчит в загородный дом, педиатр сидит рядом с кювезами!

Опускаю глаза.

По обе стороны от моей носилочной кушетки закреплены два пластиковых инкубатора с автономным подогревом. В левом спит крошечный Лев, укутанный фланелевыми пеленками. В правом тяжело, с легким хрипом вздымает узкую грудную клетку второй недоношенный мальчик, рожденный три часа назад. Мой выстраданный ребенок.

Дверцы реанимобиля распахиваются во дворе нашего особняка.

На крыльцо выбегает Анна Романовна, на ходу запахивая драповое пальто. За ней спешат Миша и Павлик.

— Заносите детей в дом, живо! — командует адвокат фельдшерам.

Степан помогает мне выбраться наружу. Острая вспышка боли внизу живота обжигает внутренности, словно раскаленный железный штырь. Стискиваю пальцы на плече водителя, ступая ногами по ледяной гранитной плитке крыльца.

Вваливаюсь в тепло гостиной. Инкубаторы осторожно ставят на мягкий ковер у камина.

Миша бросается ко мне, обхватывая поясницу худыми руками:

— Мама! Ты жива!

— Жива, родной, — глажу его по взъерошенным волосам, опускаясь на колени прямо перед сыновьями.

Павлик хромает ближе, протягивая мне стакан теплой воды с лимоном:

— Выпей, мама. У тебя губы синие.

— Вы видели крёстную в школе? — спрашиваю тихо, глядя в серьезные глаза Миши.

— Видели, — кивает старший сын, поправляя оправу очков. — Она кричала в вестибюле. Показывала бумаги из роддома. Сказала, папа заплатил за меня тридцать тысяч долларов чужой тете.

Воздух застревает в легких колючим комком.

— Миша, послушай меня...

— Я знаю, мама, — перебивает мальчик ровным взрослым голосом. — Папа врал. Папа струсил. А ты защищаешь нас. Мы с Павликом решили: крёстная нам чужая. И папа чужой.

— Вы семья, — обнимаю обоих мальчиков, прижимая их головы к груди. — Четверо моих сыновей. Никому вас не отдам.

В этот момент входная дубовая дверь распахивается настежь от яростного удара ноги.

Холодный сквозняк врывается в комнату, взметая края штор.

На пороге стоит Лена.

На ней распахнутый черный пуховик, подол перепачкан дорожной грязью. Рыжие волосы выбились из-под капюшона, щеки горят багровыми пятнами лихорадки. В руках она держит увесистую кожаную папку с золотым судебным гербом.

Следом входит Андрей.

Он шагает тяжело, сутулясь, пряча глаза в пол. Шея обмотана серым шарфом, скрывающим следы петли.

— Отдай мне моего сына, Вера! — визжит Лена с порога, тыча пальцем в правый инкубатор.

— Выйди вон из моего дома, Воронова, — поднимаюсь с пола, превозмогая пульсирующую боль в шве. Заслоняю собой детей.

— Это не твой дом! — кричит она, наступая по паркету. — Этот дом построен на деньги холдинга, откуда тебя вышвырнули сегодня утром! А внутри этого кювеза лежит плод из моей яйцеклетки!

— Экспертиза генетического материала еще не готова, Лена.

— Зато готово судебное предписание! — она швыряет гербовую папку на журнальный столик. — Полюбуйся! Районный суд наложил обеспечительные меры по иску об установлении материнства! До вынесения окончательного решения младенец передается под надзор органов опеки!

— Вы украли эмбрион из клиники Соколовой, — чеканит подошедшая Анна Романовна, поднимая телефон. — Следователь Сорокин объявил вас в розыск по уголовному делу о мошенничестве!

— Плевать я хотела на вашего Сорокина! — скалится Лена, сверкая безумными глазами. — Уголовное дело развалится, потому что доктор Соколова отказалась от показаний час назад! Ей заплатили!

Поворачиваюсь к мужу.

— Андрей? — мой голос звучит как щелчок ружейного курка. — Ты заплатил Соколовой?

Андрей вздрагивает, поднимая воспаленные, налитые мутью зрачки. Кадык ходит ходуном под повязкой.

— Вера... послушай... — сипит он едва слышно. — Лена права... совет директоров разорвет нас на куски... отдай ей младенца... она заберет иск, холдинг вернет нам счета...

— Ты продаешь второго сына ради возврата кресла директора? — подхожу к нему вплотную.

— Это не мой сын! — срывается муж на отчаянный визг, брызгая слюной. — Я бесплоден! Ты знала об этом четыре года и молчала! Ты подложила мне чужого донора Д-882!

— Я берегла твою жалкую гордость, Андрей! А ты десять лет назад спрятал моего живого первенца в сарае!

— Папа, уходи, — раздается из-за моей спины звонкий голос Миши.

Андрей замирает, глядя на десятилетнего сына.

Миша стоит рядом с хромающим Павликом, сжимая кулаки:

— Ты не отец. Ты трус. Ты бросил маму умирать в операционной.

— Миша... сынок... я ради вас старался...

— Не называй меня сыном, — отрезает мальчик с ледяным спокойствием. — Наш отец умер.

Лицо Андрея сереет, челюсть безвольно отвисает. Он пятится назад, натыкаясь на входную дверь.

— Хватит соплей! — Лена делает рывок к правому инкубатору, протягивая скрюченные пальцы к замкам пластикового колпака. — Я забираю свое дитя прямо сейчас!

Хватаю ее за запястье, выворачивая руку с сухим треском связок.

Лена взвывает от боли, падая на колени перед камином:

— Пусти, сука!

— Не прикасайся к моим детям, — шепчу ей прямо в лицо, наклоняясь так близко, что ощущаю ее смрадное горячечное дыхание. — Ты проиграла эту партию десять лет назад. И сегодня ты уйдешь ни с чем.

— Ты не посмеешь скрыть правду! — хрипит она сквозь слезы бешенства. — Я соберу пресс-конференцию! Я расскажу всей стране, как образцовая мать покупает чужие эмбрионы и прячет поддельных сыновей!

— Рассказывай, — отталкиваю ее прочь. — Мой адвокат передал в генеральную прокуратуру подлинник твоей переписки с юристом Вадимом. Статья за организацию похищения несовершеннолетнего группой лиц. Срок от восьми до пятнадцати лет строгой колонии.

Лена бледнеет, хватаясь ладонями за ворот пуховика.

Дверь столовой распахивается, впуская следователя Сорокина с тремя оперативниками в бронежилетах:

— Гражданка Воронова, гражданин Ефремов, руки на виду. Постановление об аресте по вновь открывшимся обстоятельствам. Пройдемте в служебный транспорт.

— Андрей, сделай что-нибудь! — визжит Лена, когда железные наручники захлопываются на ее худых кистях.

Муж опускает голову, позволяя конвойным заломить свои руки за спину.

— Все кончено, Лена, — роняет он едва слышно. — Мы мертвы.

Их уводят сквозь метель к патрульным машинам. Вой сирен постепенно растворяется в ночном зимнем воздухе.

В доме наступает глухая, звенящая тишина.

Опускаюсь на диван, тяжело переводя дух. Сыновья подходят ближе, садясь по обе стороны от меня. В кювезах ровно дышат двое спасенных малышей.

Анна Романовна подходит неслышно, держа в руках запечатанный конверт из генетической лаборатории:

— Вера Николаевна, курьер только что доставил срочные результаты теста ДНК новорожденного.

Беру белый пакет дрожащими пальцами. Срываю бумажный край.

Разворачиваю официальный лист с гербовой печатью.

Взгляд скользит по строкам заключения: «Вероятность биологического материнства гражданки Вороновой Е.А. по отношению к новорожденному младенцу мужского пола составляет 0,00 %. Вероятность биологического материнства гражданки Ефремовой В.Н. составляет 99,99 %».

Дыхание замирает.

Лена обманула сама себя. Она украла не ту ампулу. В мае дежурный врач подсунул ей пустой бракованный флакон, а в мою матку вернулся мой собственный замороженный ооцит.

Этот ребенок — мой родной сын.

В эту секунду телефон на столе оживает резким, тревожным виброзвонком.

На экране высвечивается входящее видеосообщение с неизвестного зарубежного номера.

Палец нажимает воспроизведение.

На черном дисплее появляется изображение пустого больничного коридора закрытой швейцарской клиники, где на каталке сидит седой старик с кислородной трубкой в носу.

Лицо мужчины поднимается к объективу камеры.

Мой отец. Считавшийся погибшим в авиакатастрофе семь лет назад.

Хриплый старческий голос произносит: — Вера, девочка моя... Я оставил тебе не только холдинг. Завтра утром в твой загородный дом приедет человек с завещанием на истинного владельца акций. И этот владелец — не ты.