Глава 28. Лена знает

POV: Лена

— Уберите палец с рычага кислородного баллона, Воронова, спецназ вынесет решетку за полторы секунды! — надрывается начальник следственного изолятора через бронированную форточку медблока.

Хватаю увесистый разводной ключ, затягивая вентиль высокого давления до упора. Стальная муфта жалобно скрипит.

— Пусть выносят! — кричу в темный коридор, чувствуя вкус собственной крови на потрескавшихся губах. — Откручу предохранительный клапан, весь санпропускник взлетит на воздух вместе с вашей оружейной комнатой!

Шов на животе горит живым огнем. Бандаж пропитался темной сукровицей. В углу процедурной жмутся двое перепуганных заложников — дежурный фельдшер и молоденькая медсестра в порванном халате. На полу у шкафа валяются выбитые замки и россыпь ампул с седативными препаратами.

— Кого вам нужно, Воронова?! — доносится хриплый голос из мегафона.

— Веру Ефремову! Одну! Без оружия и ментов!

— Она едет! Будет через двадцать минут! Не трогайте вентиль!

Опускаюсь на металлический табурет у стойки с капельницами, прижимая локоть к пустому, ноющему животу. Матки нет. Детей нет. Мой единственный выстраданный мальчик Лев достался ей, упакованный в чужой швейцарский траст. Андрей сдал меня ментам, вымаливая прощение на коленях.

Но эта игра не закрыта.

Отворяю ящик стола дежурного врача. Там лежит кнопочный аппарат внутренней связи с прямой городской линией.

Набираю номер по памяти. Гудки тянутся бесконечно долго.

— Алло? — раздается в трубке настороженный голос доктора Соколовой.

— Татьяна Васильевна, это Лена, — шепчу я, глядя на запертую бронедверь.

— Лена?! Ты с ума сошла?! Тебя показывают во всех новостях, в изоляторе захват заложников!

— Слушайте меня молча, Соколова, — мой голос режет тишину палаты холодным скальпелем. — Вера едет сюда. Она думает, победила.

— Вера Николаевна нашла третьего близнеца, Лена! Швейцарцы привезли Лукаса час назад!

Пальцы на пластиковом корпусе телефона деревенеют. Сердце делает глухой толчок в горло.

— Лукас... жив?

— Жив! И полностью здоров! Старик Захаров спрятал его в Цюрихе десять лет назад! Твой план с обвинением в убийстве плода рассыпался в прах!

— Мой план только начинается, дорогая Татьяна Васильевна, — кривлю губы в бешенстве. — Вы активировали протокол передачи прав ликвидатору?

— Какой еще протокол?! Меня следователи СК допрашивают каждые три часа!

— Тот самый, подписали в мае, когда меняли ампулы в криохранилище! — рявкаю в трубку, сжимая челюсти до хруста. — Вы заявите прокурору: Вера лично заказала кражу собственного генетического фонда ради уклонения от налогов европейского траста!

— Я не стану давать ложные показания!

— Станете! Иначе видеозапись ваших ночных операций на черном рынке ляжет на стол Сорокина через пятнадцать минут!

— Ты дьявол, Лена... — стонет эмбриолог.

— Я женщина, потерявшая все по милости вашей святой Веры! Ждите моего сигнала!

Швыряю трубку на рычаг.

Снаружи раздается тяжелый скрежет открывающихся тюремных запоров.

Шаги. Одинокие, размеренные, гулкие. Стук женских кожаных сапог по бетонному полу тюремного коридора.

Она пришла.

Подхожу к смотровому окну бронедвери.

Вера стоит по ту сторону решетки в расстегнутом темно-зеленом пальто. Осанка не согнулась. Ни тени страха в серо-зеленых глазах. Лицо бледное, послеоперационное, но подбородок поднят с высокомерием царственной особы.

— Открой засов, Лена, — произносит она тихо, ее слова пробивают железную обшивку. — Мы одни.

Поворачиваю тяжелый ригель замка. Дверь распахивается с протяжным стоном петель.

Вера переступает порог, запах кашемира и морозного снега мгновенно вытесняет вонь хлорки.

— Выпусти заложников, — Вера указывает подбородком на трясущихся медиков в углу. — Твой конфликт со мной.

— Пошли вон! — киваю фельдшеру.

Медики выскакивают в коридор, железная дверь за ними с грохотом захлопывается, отсекая нас от внешнего мира.

Остаемся вдвоем посреди белого кафельного бокса.

— Ты собрала всех троих, Верочка? — скалюсь я, подходя к ней вплотную и упираясь взглядом в ее зрачки. — Миша, Павлик, а теперь еще и швейцарский барчук Лукас?

— Трое моих сыновей дома, — спокойно чеканит Вера, складывая руки на груди. — Лев и Петр спят в детской. Семья в безопасности.

— Твоя семья построена на воровстве и фальшивках! — делаю шаг вперед, тыча пальцем в ее пальто. — Твой отец украл у тебя детей десять лет назад! Твой муж спал со мной в твоей машине! А ты пришла сюда читать мне мораль?!

— Я пришла предложить сделку, Лена.

— Сделку?! — заливаюсь злым, лающим хохотом. — Ты предлагаешь мне сделку, заперев меня в бетонном мешке?!

— Ты подпишешь мировой отказ от любых претензий на активы холдинга и признаешь кражу эмбрионов из клиники Соколовой, — Вера достает из кармана пальто сложенный вдвое гербовый лист. — Взамен мой адвокат передаст прокурору медицинское заключение о твоей невменяемости в момент совершения преступления. Ты поедешь не в колонию строгого режима на восемь лет, а на принудительное лечение в закрытый санаторий закрытого типа. Через полтора года выйдешь чистой.

Смотрю на белый лист в ее пальцах.

— Ты боишься меня, Вера, — шепчу я, чувствуя, как внутри закипает дикое, пьянящее торжество. — Ты дрожишь передо мной. Твой швейцарский траст рухнет, если я расскажу суду правду о доноре Д-882.

— Донор Д-882 — биологический отец всех моих детей, — ровно отвечает она, не моргая. — И этот факт делает моих мальчиков кровными братьями. Твоя зависть бессильна против генетики.

— А против закона?! — вскрикиваю, делая резкий выпад к столу и выхватывая из-под папки тонкий хирургический скальпель. — Ты думаешь, выйдешь отсюда живой?!

Вера даже не шелохнулась. Ни один мускул на ее фарфоровом лице не дрогнул.

— Брось лезвие, Лена. Если тронешь меня, штурмовая группа за стеной всадит в тебя пулю через вентиляционную решетку раньше, успеешь замахнуться.

— Плевать! — наступаю на нее, сжимая стальную рукоять до побелевших пальцев. — Ты сломала мою жизнь десять лет назад! Сказала: «Он выбрал меня, ребенок тебя не удержит»! Помнишь свои слова на пороге моей палаты?!

— Помню, — глухо роняет Вера. — Я виновата перед тобой за те слова.

Я замираю. Рука со скальпелем повисает в воздухе.

Она признала. Ледяная хозяйка жизни опустила свой меч.

— Ты признаешь это?.. — шепчу пересохшими губами.

— Признаю, — Вера делает шаг навстречу, подходя прямо к острию скальпеля. — Я заплатила за ту гордыню десятью годами слепоты, украденным первенцем и предательством мужа. Но мои дети не будут расплачиваться за наши с тобой старые грехи.

Слезы бешенства застилают мне глаза. Пальцы разжимаются, стальное лезвие со звоном падает на кафельный пол.

— Забирай свою бумагу, — хриплю, сползая спиной по металлическому шкафу на пол. — Мне плевать на твои миллионы.

Вера кладет документ на стол, рядом оставляет золотую ручку:

— Подпиши. И все закончится.

Тянусь к столу дрожащей рукой, беру ручку, ставлю корявую роспись на бланке мирового соглашения.

Вера забирает лист, пряча во внутренний карман пальто. Разворачивается к выходу.

— Вера! — зову ее со своего места у плинтуса.

Она замирает у распахнутой бронедвери, оборачиваясь через плечо.

— Лев... — мой голос срывается на детский, беспомощный плач. — Он похож на меня?

Вера смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозит усталое, выстраданное милосердие:

— У него твои рыжие ресницы, Лена. И твой упрямый подбородок. Я воспитаю его достойным человеком.

Она выходит в коридор. Железные засовы за ее спиной лязгают глухим, окончательным ударом судебного молотка.

Опускаю голову на колени. Тишина камеры давит на виски. Партия окончена. Моя месть выжгла меня дотла, оставив пепел на развалинах чужого дома.

Внезапно под потолком медблока щелкает реле громкой связи, и в динамике раздается испуганный крик дежурного капитана ФСИН: — Майор Сорокин, срочно в оружейную! Андрей Ефремов сбежал из-под надзора конвоя, застрелил водителя скорой помощи у ворот изолятора и мчится на служебном УАЗе прямо на таран центрального КПП!