Глава 7

Поднимаю со стола записку: «Мы у мамы».

Всего три слова.

Даже через лаконичный текст я чувствую обиду. Достаю телефон, вспоминаю, что несколько дней он был отключен, и набираю номер мужа.

Он отвечает не сразу. Гудков через пять.

— Чего тебе надо? — голос сдавленный, словно я три дня пропадала в клубах, а не на работе.

— Я получила работу.

— И зачем ты мне это говоришь? — в голосе детская заносчивость и обида. — Ты же уже все выбрала для себя! Работу вместо семьи!

— Хватит, — морщусь я. — Где Сенька? Я привезла ему подарок.

— Со мной.

— Когда приедешь?

Почему сбежал, даже не спрашиваю. Меня не было, а ему одному с ребенком тяжело. В том, что он вернется сегодня, тоже не сомневаюсь. Одной с ребенком тяжело и свекрови.

— Скоро! — с неудовольствием заявляет он, и бросает трубку.

Со вздохом заглядываю в холодильник. Пусто. Зачем ходить в магазин, если можно перебиться у мамы. Я сажусь на стул, рядом стоит дорогущая железная дорога, от которой еще пахнет столицей… Сложно сказать, насколько было легче с Олегом Давыдовым и офисными змеями, чем здесь.

Дома меня снова как будто плитой придавливает.

Я жду Игоря и готовлюсь к бою. Не позволю разрушить то, чего добилась. Если начнет ломаться, просто пошлю его. Потому что сил на что-то его уговаривать больше нет.

Звук ключа в замке раздается через полчаса. Быстро же прибежал.

Но первым я вижу улыбающегося Сеньку, который сначала кидается ко мне с криком:

— Мама приехала! — а затем к железной дороге. — Это что?! Это мне, мамочка, спасибо!

Я начинаю смеяться от его искренних поцелуев. Сенька растапливает сердце и решимость. Игорь стоит надо мной, как скала, сложив на груди руки.

— Что там с работой? — с неудовольствием спрашивает он.

— Получила.

— Ты Сеньку бросила на три дня, — с обидой, словно это его бросили, заявляет муж. — Он плакал, ночью тебя звал, почти не ел, как ты могла!

Я глажу ребенка по голове, Сенька в это время распаковывает коробку.

— Знаешь, — вздыхаю. — Я не в настроении для твоих манипуляций. Я Сеньку не бросила, а оставила с тобой. Ты же ничего не делаешь, а кто-то работать должен, или как?

Он ошарашен отпором, в глазах появляется испуг.

— Твою зарплату выплатили, — вдруг лепечет он. — Я ходил, разбирался. Всю до копейки! Чего ты хочешь, в Москву ехать? Я не поеду! И Сеньку — куда? Там знаешь, сколько садик будет стоить? Потом обратно переезжать…

— Я могу поехать сама.

— Да ты что, Мил, — начинает ныть он. — А ребенка, что, бросишь? Да как же Сенька без тебя?

Я замечаю, что ребенок перестал возиться с железной дорогой.

— Мам, ты уезжаешь?

— Никуда я не уезжаю! — я зажимаю ему уши, прижимая к себе. — Хватит! Зачем ты говоришь такое при ребенке?

— Не я же собираюсь на свою новую супер-работу аж в Москву! — резко кидает он, и я понимаю, что он завидует.

Его просто сжирает зависть, что меня туда позвали.

— Хватит мечтать! — бормочет он. — Тебя ждут на старой работе. Тетя Анжела сказала, чтобы ты завтра выходила. Тебе сделали прибавку и премию дадут.

Он выходит, пока я тискаю и целую малыша. Но мысли далеки от умиления. В них тревога. Игорь — с ним все ясно, он не хочет ничего менять, напрягаться, хочет жить так, как жил раньше. А я мешаю далекоидущим планам по продавливанию диванов.

Я ощущаю волную злости. Она такая сильная и непривычная, что в первое мгновение я ее пугаюсь. Прибавка, премия, и место меня ждет, хотя эта коза грозилась, что не дождется. Они сговорились. Первый поход против меня не сработал. Они предприняли второй. Теперь будут уговаривать остаться.

— Мама, поможешь собрать?

— Конечно, — бормочу я.

Мы тащим коробку в комнату. У меня в горле ком после разговора с мужем. Прежнее болото начинает затягивать меня и только новенькая, шикарная железная дорога напоминает, что сказка совсем рядом — только руку протяни.

— Мам, ты же не уедешь? — с тревогой спрашивает малыш и ком становится больше и болезненней.

Я не могу сказать, что уеду, глядя в большие распахнутые глаза, на дне которых затаился пожирающий страх потери мамы. Его нельзя здесь оставлять. Сенька никому не нужен кроме меня. Кто будет таскать его в сад, играть, развивать? Пристраивать, когда сад не работает, водить на кружки? Я уже придумала, что отдам его в кружок робототехники — здесь есть один такой, и на верховую езду, когда пойдет в первый класс. Но это нужно только мне. Ни бабушка, ни отец его туда водить не будут.

Долбанный Давыдов.

Мечта рушилась на глазах.

Я представляю, как Сенька будет лежать один в постели и тихо плакать каждый вечер из-за того, что мама его бросила. Я не могу так поступить. Просто не могу. А Игорь… Он со мной не поедет. Ему проще будет пользоваться помощью мамы, когда я уеду. Потому что вторую такую дуру, как я, он не найдет, и другой женщины у него не будет.

Мы собираем железную дорогу, я встаю и иду в соседнюю комнату к Игорю. Он снова за компьютером в игре, на голове большие наушники, через которые прорываются взрывы и игровая музыка.

— Никогда не смей говорить такое при ребенке! — шиплю я.

Мне хочется влепить ему пощечину. Испуга в Сенькиных глазах я простить не могу.

— Тебе что опять от меня надо? — с раздражением и вызовом спрашивает он, срывая наушники с головы.

— Не смей его пугать, понял? — я молчу, а затем решаюсь. — Отпусти его со мной. В Москве у него будет больше перспектив. И тебе же будет проще, не придется им заниматься.

— И с какой стати? — с чувством превосходства спрашивает он. — Ты ему вообще не мать, поняла?

— Говори тише. Он считает меня матерью, понял? — перехожу я на шепот.

— И что? Катись сама в свою Москву. То, что он тебя мамой называет, вообще ничего не значит. Это мой сын.

— А то, что ты своим сыном не занимаешься, это как, тоже ничего не значит?

— Это ты им не занимаешься! — огрызается он. — Если Сенька был бы тебе так важен, ты бы не свалила в Москву на два дня без предупреждения! Ты даже телефон выключила и слова про него не спросила! А он из-за тебя ревел, его мама по два часа успокоить не могла! Так что ты уже показала всем, что для тебя по-настоящему важно!

Я замечаю, что Сенька стоит в коридоре и испуганно смотрит на нас. Не решается войти в комнату, понимая, что происходит что-то плохое, но не понимает, что.

— Мам? — вопросительно спрашивает он.

С Игорем бесполезно говорить. Я выхожу из комнаты, подхватываю его на руки и уношу в детскую. Даже не закипаю уже. Внутри холодная, как лед уверенность в себе.

Смотрю Сеньке в глаза, пока несу.

— Все нормально, — говорю ребенку. — Ничего страшного не произошло.

— Ты уезжаешь? — снова спрашивает он, в глазах блестят слезы. — Ты уже уезжа-а-ала…

Он начинает реветь по-детски: с широко открытым ртом, навзрыд. Я качаю его, ненавидя Игоря и свою запутанную жизнь, мать ее.

— Если мы куда и уедем, то вместе! Ну все, не плачь.

Я чувствую себя чудовищем. Я действительно уехала, ничего не сказав и выключив телефон. Но именно этого и добивается Игорь — моего всепоглощающего чувства вины, чтобы я сдалась и все пошло как прежде, а ему не пришлось надрываться.

Я пыталась найти выход.

Игорь не поедет со мной, в этом я на сто процентов уверена. Оставить Сеньку — точно не выйдет. Тогда забота о нем перейдет на плечи отцу, а он будет сопротивляться этому до последнего. Взять с собой Игорь точно Сеньку не позволит. Тогда больше не удастся мной манипулировать. Единственный выход, который хоть как-то возможен: увезти Сеньку и самой о нем заботиться, а Игорю давать деньги, чтобы он не возражал. Но от этого «варианта» во мне закипает лютая злость на него.

Игоря это устроит.

Но мне придется взвалить на себя все, а затем еще немножко больше. Хочется вернуться в комнату, снять с него наушники и треснуть по башке.

Мне кажется, мы бы расстались, если бы не Сенька.

Маленькому Арсению с глазами-пуговками и серьезным, смышленым личиком, было чуть больше года, когда я узнала, что у старшекурсника, оказывается, есть ребенок. Это просто оглушило меня. Мы были так молоды — а у него уже ребенок. Сенька в то время почти все время проводил с бабушкой, которая дала сыну возможность учиться и знакомиться с девушками. Хотя ей было тяжело, как я потом узнала, и растить «ошибку молодости сына» не доставляло никакого удовольствия. Просто с безответственным отцом ему не было расти никакой возможности.

Мама Арсения была совсем юной девушкой восемнадцати лет. Я не знала, как она выглядела — фотографий не осталось. Игорь как-то сказал с безразличием, что фото были на телефоне, который потерялся. А мол, ее телефон остался не то у тетки, не то у мачехи после похорон. Ребенку было семь месяцев, когда она скоропостижно ушла. Я даже имя ее не знала. Игорь не любил о ней говорить, намекнув, что она была «так себе» и всякий раз молчал, когда я что-то о ней спрашивала. Его нежелание говорить о бывшей я восприняла за душевную рану. Только со временем до меня дошло, что это было равнодушие.

Дедушка со стороны мамы к Арсению отнеслись прохладно. Я думаю, из-за ранней смерти дочери. Странно обвинять ребенка и вслух, они никогда этого не говорили. Или просто не хотели проблем с младенцем точно так же, как Игорю с его мамой.

С Арсением я познакомилась, когда мы с Игорем встречались уже полгода. В декабре Игорь совершенно спокойно сказал, что надо купить игрушки на Новый год для сына, не схожу ли я с ним.

— У тебя есть сын?! — не слышавшая раньше об этом, Игорь даже не обмолвился ни разу и не намекнул на ребенка, я остолбенела.

— Сеня. Скоро полтора года будет. Так что, поможешь подобрать?

— А с кем он живет? Я могу его увидеть?

— Когда познакомлю тебя с мамой.

По глупости мне показалось это признаком серьезности. Мол, случайной подруге он не стал говорить о ребенке. Разговоры и знакомство — это для девушки, которая твердо намерена войти в его жизнь. Окрыленная, я полетела читать статьи о детях полутора лет от роду и выбирать подарки. Встречи с малышом я ждала с трясущимися руками. О детях я знала мало, но уже мечтала о них.

Новый год Игорь пригласил меня отпраздновать в кругу семьи.

Малыша я впервые увидела на руках его мамы и просто влюбилась.

— Приве-е-т, — протянула я с глупой улыбкой, показывая плюшевую собачку.

Будущая свекровь моего восторга не разделила. Впихнула ребенка в руки и сообщила, что нужно помочь на кухне. Что я и делала с ребенком на руках, пока Игорь играл в телефоне. Мне бы тогда насторожиться, но этот восторженный взгляд Сеньки лишал меня разума. Я пропала. Дети — это ведь не проблема. Я была молода, полна сил и уверенности в себе. С тех пор Сеньку из рук почти не выпускала.

А когда он назвал меня мамой, решила, что это судьба.

Взвесив все, решаюсь на еще попытку, когда Сенька ляжет, чтобы не делать его свидетелем некрасивых сцен. До вечера мы играем с железной дорогой. Игорь к нам даже не заглядывает. Ребенок расслабляется и увлекается игрой, а у меня болит сердце, когда я наблюдаю за ним.

У некоторых проблем просто нет решения.

Их просто нет.

Я ощущаю себя в ловушке.

Перед сном ловлю Игоря на кухне. Он заваривает чай и делает недовольное лицо, когда видит меня.

— Зачем ты подрезаешь мне крылья, Игорь? Ты же знаешь, что я всегда этого хотела, что так будет лучше.

— Ага… Тебе лучше!

— В этом дело?

Он молчит с надутым лицом и мучительно медленно размешивает в чае сахар. А я на своей шкуре узнаю, что значит «испанский стыд», за Игоря мне мучительно стыдно. А ему — нет.

Я хорошо понимаю, почему он не хочет в Москву. Он не хочет выглядеть полным неудачником на фоне остальных. Там будет сложнее сидеть и ничего не делать. Там больше возможностей, больше мужчин. И там не будет его мамы. А значит придется меньше полагаться на помощь и больше шевелиться.

Неужели ему нас не жаль… Меня, собственного сына. Пусть он злится на меня, но ведь Игорь знает, что Сеня считает меня мамой. Как я могу уехать и бросить его?

На то и расчет.

Игорь знает, как мы привязаны с малышом друг к другу. Это прочный якорь, который держит меня здесь. Поэтому я еще уговариваю его, прошу услышать. А ему просто плевать. Он делает то, что ему удобнее. Манипулирует ребенком.

Я глотаю кофе и обжигаюсь. Попеременно злюсь то на себя, то на Игоря. Как я могла быть такой слепой? Я же психолог. Корпоративный, но… Я сапожник без сапог. Хреновый, значит, специалист, если не смогла навести порядок в собственных отношениях. Не смогла разглядеть человека, а связала с ним жизнь.

Я вздыхаю. Он не уходит, но молчит, мне предоставив возможность сглаживать конфликт. А я не то, что не хочу его сглаживать, как раньше. Я даже видеть его больше не могу.

— Я все равно уеду, — говорю я. — Не будешь помогать, это все равно ничего не изменит.

— Я подам на развод, — вдруг заявляет он.

Сердце екает.

Мне не весело. Я не хочу терять Сеньку, и вместе с тем испытываю отвращение к его отцу, за то, что он манипулирует сыном. Это ведь ему должны быть чувства ребенка дороже, чем мне. Но у нас наоборот.

Он не может меня остановить. Блефует всем, в панической попытке меня прогнуть. Мне больно, но не страшно. Я не могу вечно отступать перед его напором, ничего не получая взамен.

— Подавай, — отвечаю я. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я сделаю это сама.

Чтобы не слушать истеричных угроз, что ребенка я больше не увижу, ухожу в детскую и ложусь там. Сенька во сне похож на ангелочка. Я смотрю на невинное, расслабленное во сне личико, и давлюсь слезами. Я не знаю, как его защитить.