Часть 20

…а там совершенно ничего особенного. Обычный старый дом, хотя и не такой старый, как моя комната. Устаревший, но не откровенная древность. Нет лепнины, нет парчовых занавесок, нет этого острого духа прошлого. Только резные дубовые перила и поскрипывающий под ногами паркет напоминают, что построен этот коттедж точно не менее семидесяти-восьмидесяти лет назад.

В доме однозначно делали ремонт, судя по выцветшим обоям в давно не модные узоры — около двадцати лет назад. Но почему тогда спальня, в которой меня закрыл этот псих, осталась нетронутой?

Не хватило времени?! Средств?

Желания?..

Рассмотреть убранство дома детальнее мне не даёт Кай: он сжимает мою ладонь и тянет за собой к широкой лестнице, ведущей на первый этаж. Краем глаза выхватываю его лицо — он смотрит на меня. Смотрит пристально, нетерпеливо, словно ожидая от меня какой-то реакции.

— Что?! — исчерпывающий вопрос. Хотелось ещё добавить "вылупился", но не стала накалять и так нервозную обстановку.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Ты придурок.

— А ещё? — он останавливается и пытается прочесть по моему лицу что-то известное ему одному.

Господи, он явно ненормальный.

— Есть ли смысл спрашивать, когда ты меня отпустишь?

Он несколько секунд всматривается мне в глаза, смотрит так пристально, что я ощущаю себя подключенной невидимыми проводками к детектору лжи.

Словно получив ответ на незаданный вопрос — прочитав его в моём взгляде — он заметно расслабляется. Видно, как его напряжённые до этого плечи слегка осели, словно только что он скинул рюкзак с многотонным грузом.

Да что, мать твою, происходит? Может, я должна была увидеть здесь что-то такое, что дало бы мне подсказку, кто он? Может, какие-то фотографии на стенах или ещё что-то, что приоткрыло бы завесу тайны? Но я ничего не увидела, абсолютно ничего! Дом как дом, совершенно мне незнакомый.

Вновь возобновив шаг, мы вместе торопливо, полубегом, засеменили вниз по лестнице, в большой светлый холл.

— Говорить буду я, но если потребуется, помнишь, что должна сказать?

— Мы молодожены, это была просто ролевая игра. Мой сопляк-муж долбаный извращенец.

— Последнее — лишнее, — он криво улыбается и косит взглядом в вырез моего халата, из которого бессовестно вылезла грудь. — Поправь.

Послушно выполняю его приказ (да, господин!) и, не замечая ничего вокруг, словно через тоннель шор смотрю на тяжёлую входную дверь из тёмного, почти чёрного дерева. Через рифленое стекло маленького окошка вижу две тени. Эти люди могут меня спасти! Стоит мне только наплевать на его бредовые указания и рассказать, что меня держат здесь насильно. Но у него Миша. Я не могу так рисковать. Да, пока ничего не указывает на то, что Кай способен его обидеть — у него какие-то счёты со мной, а не моим сыном, но откуда я могу быть уверена, что он не передумает?

Кай кладёт на дверную ручку ладонь и, прежде чем открыть, придавливает меня тяжёлым взглядом. Он говорит совсем тихо, но почему же всё сказанное таким тоном всегда кажется особенно громким?..

— Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно?

— Разберусь без соплей. Ай! Мне больно!

Моё предплечье стиснуто его рукой так крепко, что пришлось непроизвольно вскрикнуть.

— Мне больно! — повторяю уже тише, ощущая, что он послабляет хватку.

— Прости… прости, пожалуйста, я не хотел. Прости, — растерянно повторяет он и рывком убирает руку.

Он выглядит не просто растерянным — виноватым, но мне плевать на его раскаяние. Неуравновешенный психопат, от которого не знаешь, чего ожидать. Вчера ночью он ласкал меня этими руками, а сегодня причинил боль. А я не хочу боли. Я её не заслужила! Ничем не заслужила! Я всего лишь сказала то, что думаю, и если ему это не понравилось, это исключительно его проблемы.

Раздаётся робкий стук в дверь, и Кай, мгновенно нарисовав на лице обаятельную улыбку, одной рукой приобнимает меня за талию, а другой давит на дверную ручку.

— Улыбайся, — шепчет он, и в лицо мне ударяют яркие солнечные лучи. Такие яркие, что даже пришлось зажмуриться.

Я сижу взаперти всего лишь двое суток, а кажется, что целую вечность. Целую вечность я не видела солнца, пушистых, словно сахарная вата облаков, не вдыхала чистого свежего воздуха.

Боже, как же здесь легко дышится…

— Здравствуйте, — слышу смущённое напротив и перевожу взгляд с зелёного бесконечного горизонта на довольно молодую супружескую пару.

Женщина и мужчина: она — около тридцати, маленькая и хрупкая, без грамма косметики, с заколотыми наверх каштановыми волосами; он — примерно её ровесник, долговязый и огненно-рыжий. В уголках янтарных глаз тонкая сеточка морщин.

— Простите, что так долго, моя жена — Нинель, она спала. А когда она спит, её пушкой не разбудить. Да, милая? — Кай нежно поглаживает моё бедро и улыбается так открыто, так располагающе, от него так и веет сбивающей с ног мужской харизмой.

Кай умеет улыбаться. В его арсенале десятки улыбок — и каждая уникальна. Сейчас он вложил в улыбку всё своё неоспоримое обаяние, от которого тают женщины. От которого растаяла когда-то и я, миллиарды световых лет назад у эскалатора в торговом центре, от которого растаяла эта серая мышка напротив. Её зардевшиеся скулы и взволнованное покусывание нижней губы выдают её с потрохами. Она смущённо смотрит на высокого, невероятно красивого парня, и в трепете её ресниц я вижу скрытое вожделение. А потом она переводит глаза на меня, и я читаю в них плохо прикрытую женскую зависть.

Всё это — за десятые доли милисекунд.

Как ты это делаешь, щенок?

На мужчину влияние улыбки психопата не распространилось, поэтому он ожил первым:

— Простите, что мы вас потревожили, но наш сын — Иона, катаясь на велосипеде, случайно набрёл на ваш дом и… ээ, — замялся, не зная, как затронуть щекотливую тему. Взглянул на жену, словно пытаясь найти в её лице подмогу, но та застыла, беззастенчиво рассматривая Кая.

И какого хрена ты так вылупилась?

— В общем, не подумайте, что он воришка и хотел что-то стащить, мы воспитываем его в большой строгости, но, просто он сказал, что услышал какие-то крики и решил посмотреть, что там происходит, — и словно оправдываясь: — обычное детское любопытство, не более!

— Да-да, мы всё прекрасно понимаем, — пришёл ему на подмогу Кай и вскинул в приветственном жесте руку: — Привет, парень.

Только сейчас я замечаю чуть дальше, у ряда давно не стриженных кустарников, рыжее солнышко. Мальчик смотрит на меня волчонком, исподлобья, а заметив, что я смотрю на него тоже, быстро отворачивается.

Прости, малыш, что тебе пришлось всё это увидеть.

— Возможно, это не наше дело, но поймите и вы нас: мы не могли уехать, не узнав, что… — мужчина снова запинается, но Кай приходит на выручку и здесь:

— Что женщина в целости и сохранности, и ей ничего не угрожает.

— Да! Именно, — с облегчением вздыхает рыжий и кидает на мои ноги быстрый взгляд, после чего заливается краской и тупит глаза на носки своих пыльных кроссовок: — Просто сами понимаете, это наш долг, мало ли… Иона сказал, что слышал женские крики…

— Ну, конечно, мы всё прекрасно понимаем, — рука с бедра незаметно перемещается на задницу. Кай оглаживает мою ягодицу медленно, с наслаждением, продолжая при этом улыбаться так, словно читает проповедь на воскресной службе: — Вы всё правильно сделали. Мы живём с таком жестоком мире — прямо среди белого дня крадут детей, женщин. Люди просто исчезают, и никто их никогда не находит.

Маленький сучёныш.

Кричи! Проси помощи! Нас трое — он один. Неужели мы не сможем связать его до приезда полиции? Рыжий какой-никакой, но мужчина. Плюс его жена…

Смотрю на женщину, что стоит ни жива ни мертва; на блеющего, то и дело краснеющего рыжего, с тощими, покрытыми ржавыми волосками руками, и понимаю, что всё бесполезно, только ребёнка напугаем. Будто ему недавнего потрясения не хватило.

— Признаться, мы были удивлены, что в этой глуши кто-то живёт… — продолжает рыжий и снова стреляет взглядом по моим оголённым бёдрам.

Ещё бы, у меня халат как у проститутки.

— Поэтому мы и остановились здесь. Это усадьба моей бабушки, тут тихо, спокойно, можно поиграть, — Кай задорно подмигивает мальчику и, вдоволь ощупав мой зад, возвращает расслабленную ладонь на бедро.

Семейная пара сливается друг с другом цветом пурпурной кожи, но Каю словно нравится их смущать:

— Нам жаль, что вашему сыну пришлось это увидеть, но сами понимаете — где как не здесь, в этом лоне природы, можно отдаться игре полностью. Жизнь, она ведь так интересна, многогранна, заковывать себя тисками комплексов — это лишаться немыслимых удовольствий. Надеюсь, вы нас не осуждаете? — приподняв брови, адресует вопрос конкретно женщине.

Та распахивает глаза и нервно заламывает тонкие пальчики, не знавшие никогда маникюра.

— Нет-нет, что вы. Это ваша личная жизнь… Иона проник на чужую территорию, он не должен был этого делать.

Господи, да её сейчас инфаркт стукнет. Ещё бы, встретить в лесу парочку извращенцев — не для слабонервных. Особенно такой семейке зайчиков. Сразу видно, что то, о чём завуалированно говорит Кай, они даже в фильмах для взрослых не видели. Хотя вряд ли, что они такие фильмы вообще когда-либо смотрели.

Снова перевожу взгляд на мальчика — тот стоит достаточно далеко и точно ничего не слышит.

Бедный ребёнок. Какое счастье, что я была не голая.

— Не хотите выпить чаю? — учтиво склонив голову, спрашивает Кай. — Может, вам негде переночевать? Мы с женой всегда рады гостям.

Перевожу на него ошарашенный взгляд. Да он над ними издевается! Судя по широко распахнутым глазам женщины, не одна я уловила в этом, казалось бы невинном приглашении, сексуальный подтекст.

— Нет!!! — в один голос восклицают зайчики и одновременно отмирают: — Мы поедем дальше. Нам нужно ещё успеть до темноты попасть в Тверь.

— Мы путешествуем на минивэне, — уточняет долговязый уже специально для меня.

А ведь правда, псих не соврал.

— Ещё раз простите, что так… вышло, — запинаясь, бурчит рыжий и тянет за руку жену: — Идём, Надя.

Надя бросает на Кая последний смущённый взгляд и послушно семенит за мужем.

Радуйся, Надюша, что ты не на моём месте, дурочка.

— Хорошей дороги! И берегите покрышки, — захлопнув дверь, Кай неожиданно хватает меня за плечи и прижимает спиной к дверному полотну. Прикрыв глаза, утыкается носом во впадину между ключицами и с упоением втягивает аромат моей кожи.

— Ты знала, что очень сексуальна?

— Пошёл в чёрту! — пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он сцепляет свои пальцы с моими и прижимает замок наших рук к двери чуть выше моей головы.

— Очень сексуальна. Этот мужик тебя глазами едва не поимел.

… лёгкое касание губ к шее — словно дуновение свежего ветра.

Упираюсь затылком в дверь и привожу вдруг сбившееся дыхание в норму.

Вдох-вы-ыдох. Вдох-вы-вдох. Вот так.

— Зачем ты пригласил их сюда? Рехнулся?

— Они мне надоели. Я знал, что после этого они точно свалят, — невесомо трогает кончиком языка мочку моего уха, и по телу скользит спазм, привычно концентрируясь между ног. — Какие уж им игрища, они и обычным-то сексом занимались в позапрошлом году.

— Да что ты знаешь о сексе, сопляк. Прекрати вести себя так, словно в твоей постели успели побывать два десятка женщин.

Он тихо усмехается и продолжает свои игривые ласки.

Так томно. Так эротично. Сладко.

Не два десятка — больше, — мелькает неуместная мысль.

Мне приятно, очень. Его поцелуи совсем лёгкие, невесомые, словно пушистое облако. Он целует меня, не требуя ничего взамен, просто делится лаской, и я пытаюсь не думать о том, что его желание, зажатое тисками тугих джинсов — и моё желание тоже, но я не могу ему поддаться, это чистый абсурд. Я должна быть умнее, серьёзнее, я должна контролировать своё тело, только вот оно совсем не желает поддаваться контролю.

Я его пленница! Он держит меня прикованной наручником к кровати, он украл моего сына, разве этого мало? Выходит, что мало, потому что мозг хоть и пытается сопротивляться, но ничего не выходит. Его отношение ко мне обескураживает, оно мешает мыслить здраво.

Я пересмотрела кучу триллеров, где серийные маньяки так же крали женщин и удерживали их где-то на привязи. Но они их истязали, насиловали, унижали. Мой же похититель целует меня, одевает в шелка и буквально сдувает пылинки.

Что, мать твою, происходит? Похоже на бред, концентрированную шизофрению. Я называю его психом, а сама же веду себя даже более ненормально.

Да что с тобой, Наташа. Очнись! Очнись уже!

— Кай, — облизываю пересохшие вдруг губы. — Ты что-то хотел мне сказать, когда они уйдут. Они ушли.

— Это уже не важно.

— Нет! Это важно! Для меня важно! Ты издеваешься? — кучу головой и тщетно пытаюсь выдернуть руки. Сильное молодое тело припечаптывает меня к двери ещё сильнее, грудную клетку сдавило, мне трудно дышать. — Кай, выпусти! Отпусти меня!

Он так близко, что я ощущаю своим телом каждую его мышцу, каждый изгиб, чувствую, как стучит его сердце, и этот стук вибрирует в моём организме как свой собственный. Аромат его кожи — мощнейший афродизиак. Он как наркотик, попадая в кровь, не спрашивает, хочешь ли ты ощутить на себе его действие, он просто берёт и действует. Аромат Кая — мой наркотик, и я наслаждаюсь, травясь его пестицидами.

Не он — я не в себе. Ненормальная — я.

— Ты сказал, что, выйдя из комнаты, я пойму, кто ты, но я ни черта не понимаю. Совсем ничего! Пожалуйста — скажи, — освобождаю-таки руки и обхватываю ладонями покрывшиеся колючей щетиной щёки. — Клянусь, я пойму, не буду осуждать. Я никому никогда ничего не расскажу, я всё забуду. Я помогу тебе, Кай, — шепчу, утопая в расширенных зрачках. — Помогу справиться с тем, что тебя гложет. Я обещаю. Я клянусь тебе! Хочешь — жизнью поклянусь.

Глаза в глаза. Дыхание обоих глухое, тяжёлое. Чёрные, совсем по-девчачьи загнутые ресницы напротив медленно опускаются и поднимаются, вгоняя меня в гипнотический транс. Господи, какой же он ещё молодой. И красивый. Эти губы — немного сжатые смешным бантиком от давления моих пальцев на щёки, чистые синие глаза, идеальной формы нос и всегда чуть нахмуренные брови. Словно он постоянно в состоянии лёгкой тревоги.

Красивый. Холёный. И ненормальный…

Что заставило тебя сделать то, что ты сделал? Почему?

Трогаю подушечками пальцев небольшой шрам под его глазом, единственный изъян на идеальном лице, но даже этот рубец его только украшает.

— Откуда он у тебя? — шепчу, борясь с голодом желания.

— Подарок отца.

Вот как… Неблагополучная семья? Тиран отец? Его избивали в детстве, а может, и не только… Чужая душа — потёмки, душа Кая — марианская впадина. Глубокая, неизведанная, чарующе опасная.

Надо спасаться, пока она не затянула меня на дно.

— Когда ты расскажешь мне? Я хочу знать всё.

— Скоро.

Он снимает мои руки со своего лица и по очереди целует костяшку каждого пальца. Он делает это так сладко, так ласково. Его желание отдавать нежность безгранично.

— Ты здесь. Поверить не могу.

Улыбаясь, он целует мои руки, и он этой улыбки мелкой рябью мороз по коже.

— Я так долго тебя хотел. И ты здесь.

Я не вижу своего лица, но чувствую, как оно кривится в гримасе накрывающей волной ужаса.

— Долго хотел? — голос надламывается. — Кай, я человек — не новый айфон, не люксовый автомобиль. Человек. Человека нельзя хотеть заполучить словно вещь. А ты так говоришь, будто… будто я игрушка. Трофей.

— Ты мой трофей. Теперь только мой.

Ему нравится эта формулировка. Он доволен и полностью расслаблен, кажется, что он под кайфом, хотя я знаю, что он абсолютно точно трезв.

Выдёргиваю руки и отталкиваю его от себя, и он покорно сторонится и как будто не понимает, с чего это вдруг я на него взъелась.

— Ты больной на всю голову ублюдок. Хрен тебе, а не трофей, понял?

— Мне нравится, когда ты такая, — улыбка — широкая, сияющая. Он счастлив.

Обхватываю голову руками и сползаю спиной по дверному полотну. Халат вместе с шёлком сорочки ползут вверх, оголяя бёдра, при свете дня он увидит, что они не так уж и идеальны. Да и плевать.

Это психодлелика, сюрреализм. Это бег по замкнутому кругу. Мои крики, его руки, дурман взгляда…

"Признаться, мы были удивлены, что в этой глуши кто-то живёт".

Я никогда не выберусь из этой грёбаной тюрьмы.

— Я хочу домой, понимаешь? Домой, — шепчу в подтянутые к груди колени.

— Можешь считать этот дом своим.

Какое, твою мать, щедрое предложение! Не хватает к цепям собачьей конуры, и можно выть на луну от удовольствия.

— Я хочу увидеть своего сына.

— У меня есть для тебя новое видео. С ребёнком всё прекрасно.

— Я хочу видеть своего сына, — повторяю сквозь зубы, заводясь. — Мне не нужно твоё видео. Я хочу к своему ребёнку!

— Скоро ты его увидишь, обещаю.

— Я хочу сегодня. Сейчас! Сейчас же! В эту минуту!!! У тебя нет детей, тебе меня никогда не понять! Я. Хочу. Домой! — чувствую, как начинаю заводиться, кипеть. Во мне бурлит неописуемая, разъедающая нутро ярость.

Цепляюсь за чугунную подставку для зонтов и с необычайной лёгкостью, словно это бумажный стаканчик из-под кофе, швыряю в Кая…

…а дальше началась какая-то агония: я хватаю всё, что попадается под руку, и бросаю в него. Не глядя, не думая, постоянно промахиваясь. Мечусь по незнакомой комнате, намеренно толкая предметы, пихая их руками и ногами, крича и матерясь так, как никогда не кричала до этого.

В этот момент я хочу прикончить его, хочу, чтобы его череп раскололся под ударом тяжёлой вазы словно гнилой арбуз, хочу, чтобы он исчез, испарился, сдох.

Он ненормальный. Он психопат! Хотя сейчас именно я веду себя как помешанная, а он просто уворачивается от летящих в него предметов и, вытянув перед собой ладони, елейным тоном, словно хренов мозгоправ, просит меня не покалечиться, то и дело вставляя: "осторожно — угол, аккуратно — диван, не поранься о стекло".

Он меня не боится, и мои потуги кажутся ему вознёй безмозглой мыши в клетке с питонами. И я действительно чувствую себя этой долбаной мышью.

Схватив с книжного стеллажа очередной тяжёлый том, обессиленно роняю его под ноги. Руки дрожат, по вискам струится пот, во рту привкус солёных слёз. Очередная бесполезная истерика.

Он, хрустя осколками, переступает остатки разбитого сервиза и нежно окутывает меня коконом рук.

— Тщ-щ, ну чего ты. Тише, тише…

Роняю голову на его грудь и закрываю глаза; руки — как надломленные ветки бесполезно болтаются вдоль туловища.

Он покачивает меня, словно баюкая ребёнка, и мне действительно хочется уснуть. Прямо здесь, на его груди. Я истощена, мощнейший выброс адреналина вытянул из меня все жизненные соки. Я манекен, пустой сосуд. И рядом он: здравомыслящий, уравновешенный, не по годам взрослый мальчик. Слух ласкает его ласковый шепот, ладонь невесомо гладит мои волосы. Он не взбешён моей выходкой, он великодушно меня прощает, и я, сквозь дурман затихающей агрессии, восхищаюсь им, его умением быть мужчиной тогда, когда это необходимо.

Он так молод, откуда в нём столько мудрости? А может, он значительно старше и просто водит меня за нос?..

— Прости, что тебе пришлось пропустить завтрак, я задержался ненамеренно.

— Я не хочу есть, я хочу домой, — не открывая глаз, шепчу в его футболку, от которой едва уловимо пахнет уже знакомым цветочным кондиционером.

Знает ли его мама, где сейчас шляется её сын?

Его отец?..

Да, он взрослый парень и не обязан отчитываться за каждый свой шаг, но всё-таки…

Знают ли его родители, что их чадо безумно? И как за маской нарочитой нежности рассмотреть эту аномалию серых клеток? И маска ли это?..

Какой он — настоящий Кай? Кай — похититель женщин и детей, парень, таскающий в кармане наручники и холодное оружие, безумный манипулятор себе на уме. Или Кай — мальчик-вундеркинд с какой-то психологической травмой в прошлом, недолюбленный и недоласканный, случайно совершивший по непонятной пока причине глупость.

Один или другой? А может, два в одном? Самое страшное, если два в одном…

— Ты дома, Натали, — перебирая мои волосы, шепчет Кай. — Ты уже дома. Идём наверх. Пойдём.

Послушно протягиваю ему ладонь и бреду по ступенькам как овца на заклание. У меня был шанс удрать отсюда. Вот она — дверь, рукой подать. А теперь этого шанса у меня больше нет.