Часть 4

***

Я не могу поверить своим глазам. Откуда в телефоне незнакомого парня из торгового центра фотография моего сына? Это что, шутка такая?

А может, это не Миша? Просто малыш из интернета, который похож…

Стараясь не отвлекаться от дороги, снова кошусь на фото: непослушные тёмные вихры, курносый носик. Это определённо мой ребёнок. На нём клетчатая рубашка с коротким рукавом и синий комбинезон с вышитым на нагрудном кармане слоником. Этот комбинезон подарила моя мама, и в нём я Мишу сегодня к ней и привезла.

В нём и в клетчатой рубашке с коротким рукавом…

Тело пробивает дрожь, настолько мощная, что зубы начинают стучать друг о друга. Я едва не съезжаю в кювет, но каким-то чудом умудряюсь остаться на дороге.

— Откуда у тебя это фото? — хриплю чужим подорванным голосом. Сладкую истому флирта выталкивает в открытое окно всепоглощающая паника.

Кай (а Кай ли?) подносит телефон ближе к своим глазам и улыбается.

— Славный у тебя сын. Похож на тебя.

— Откуда оно у тебя? Пожалуйста, скажи! Откуда у тебя это фото?!

Времени до его ответа проходит не дольше пары секунд, но за этот короткий период я успеваю перебрать в голове всевозможные варианты, где самым уместным было то, что он как-то нашёл мою страничку в социальной сети (как? когда?) и зачем-то скачал себе фотографию Миши.

Стоп! Моя страница в соцсети закрыта! И там точно нет фотографий сына!

— Сфотографировал, — лаконично отвечает он и, чуть приподняв бёдра, засовывает телефон в карман узких джинсов. — Не волнуйся, я не психопат и не извращенец, и не охочусь за чужими детьми, — "успокаивает" он и кивает на дорогу, — вот здесь скоро налево поверни.

Цепляюсь за руль, как за спасительную соломинку, и пытаюсь что есть сил мыслить здраво.

Отбрось панику, соберись же!

Сфотографировал. Допустим. Где? На детской площадке? Как вариант. Мама вечно отпускает Мишу бегать одного во дворе, а сама тем временем треплется с соседками на лавочке. Сотню раз я просила её так не делать, нет, тысячу — но слова мои всегда улетают в пустоту.

Моя мама женщина волевая и своенравная, дочь генерала, и класть она хотела на какие-то запреты. С ней ни один мужик так и не смог ужиться. Да и кто потерпит, когда твою мошонку держат в железном кулаке? Самым стойким оказался мой отец, но и он ушёл, едва мне только исполнилось четыре…

Бросаю быстрый взгляд на своего попутчика и продолжаю сыпать догадками.

Допустим, Кай незаметно сделал фотографию Миши во время прогулки. Но зачем? Слово с сотней знаков вопроса.

Что ему может быть от меня нужно? Деньги? Очень смешно. Кроме квартиры и "Крузера", подаренных Игорем, у меня нет совсем ничего ценного. Побрякушки? Вряд ли парня в Армани и будильником Брайтлинг на запястье интересует скудная горсть бабских украшений.

Что ещё… Секс? Ну тут вообще можно в голос поржать. Он себя в зеркало давно видел? Ему даст любая, стоит ему только поманить пальцем. Да что любая — я сама не долго бы ломалась. Только зачем ему я, рожавшая дама на одиннадцать лет старше? Это я должна бегать за ним и умолять меня помацать.

А может, он хочет взять ипотеку по сниженной ставке и не хочет стоять в очередях? Оттрахать банковского сотрудника — отличная идея сэкономить время.

Бред! Бред! Всё это полнейший бред!

Нужно срочно позвонить маме и узнать, как там Миша. Ведь если она не звонит, значит, с ним всё в порядке… Верно?!

Господи, а если бы это был не Кай, а какой-нибудь извращенец?

Мышцы рта сковало ледяной судорогой.

А что я знаю о Кае? Что? Я даже не уверена, что его зовут Кай.

Я вижу его красивое лицо, атлетическую фигуру и отличные манеры — он прекрасно воспитан, это видно по тому, как он держится, как говорит. Гены ничем не вытравить. Родословная — это клеймо. Этот парень явно отпрыск какого-нибудь бизнесмена и пианистки-дочки-композитора-внучки ректора. Но даже принц Уимблдонский может быть безжалостным убийцей и психопатом.

Я не знаю, кто он.

Я не знаю о нём вообще ничего. Но знаю, что в его телефоне фотография моего сына, и это очень и очень дерьмово.

Так, спокойствие. Я старше! Я явно умнее. На моей стороне перевес в пользу жизненного опыта, которого у него пока нет и быть не может. Я обязана оставлять рассудок холодным.

— Здесь повернуть? — спрашиваю нарочито безразлично и дрожащей рукой (надеюсь, он не видит) тянусь в карман пиджака. Мне нужно как-то незаметно набрать маме и задать единственный вопрос: где Миша. Больше меня ничего сейчас не волнует.

Стучу ладонью по карману. Неудобно вывернув руку, щупаю ткань второго. Телефона нет.

Блядство! Я же точно оставляла телефон там! Я делаю так всегда! Наверное, в этот раз зачем-то положила его в сумку. Или ещё чего хуже — выронила, когда летела ласточкой в свободном полёте у эскалатора торгового центра.

— Ты не это ищешь? — с лёгкой улыбкой спрашивает Кай, и я замечаю между его большим и указательным пальцем зажатый телефон. На этот раз точно мой. С трещиной на корпусе — следствие моей жопорукости. А говорят ещё, что на эти стёкла китайцы дают пожизненную гарантию.

— Можно мне… — тяну руку, но Кай отрицательно машет головой и поджимает губы.

— Прости. Но разговаривать за рулём небезопасно. Мы же не хотим разбиться, верно? — и безапелляционно кладёт айфон в свободный карман своих ультрамодных джинсов.

То, с каким лицом он это сделал, всколыхнуло в моей душе новую волну. Она захлестнула собой первую волну вожделения и накрыла даже волну страха. Волна ярости. Жгучая, раздирающая грудную клетку зазубренными щупальцами.

— Что ты, мать твою, творишь, мальчик? — шиплю сквозь стиснутые зубы и с силой давлю на клаксон, прогоняя с дороги зазевавшуюся бабку с допотопной сумкой-тележкой. — Я не знаю, чего ты хочешь, но ты круглый идиот, раз полез во всё это.

— Не нервничай, Натали. Смотри, ты сама не заметила, как разогналась до ста, — тоном строгого дядюшки-брюзги высказал недовольство Кай, и густые брови вновь сошлись на переносице в причудливый домик. — Тебя дома ждёт сын, не забывай. Ой, — снова поджимает губы, — уже не ждёт.

— Чего-о?! — резко виляю на тротуар и давлю на тормоз. Если бы мы оба не были пристёгнуты, столкновения лбов с лобовым (грёбаный русский!) было бы не избежать.

Ремень больно врезается в живот и грудь, но мне плевать. Тяжело дышу, словно только что пришла первой к финишу после марафонского забега.

— Где Миша? Что с ним? Что ты с ним сделал, ублюдок?

— Да тише ты, сумасшедшая, — красивые губы растягиваются в искренней улыбке, являя миру белоснежный жемчуг зубов. — Я же, по-моему, уже сказал, что не псих. Не вижу смысла повторять это дважды. Словоблудие — признак слабости.

Подбородок дрожит, словно я забралась в ледяную прорубь. Он дрожит и дрожит, и никак не хочет останавливаться. По щеке полоснуло что-то горячее.

Слеза?

— Где мой сын, Кай? — сдавленно шепчу и едва слышу саму себя. — Скажи мне, где он?

Он прекращает смеяться и смотрит на меня с каким-то добрым сожалением. Наверное, так я смотрю на Мишу, когда он очень просит сладкое до горячего, а я не могу исполнить его просьбу, потому что так можно перебить аппетит.

— Кай, прошу… — повторяю его имя. На курсах психологии говорили, что это сближает людей, стирает между ними грани. Если назвать по имени обидчика, его это отрезвит. Хрень собачья. Револьвер в сумочке — вот что по-настоящему отрезвляет обидчиков. А у меня даже сраного дезодоранта с собой нет, чтобы херакнуть струёй фарнезола и триклозана в его изумительные глаза.

— Твой сын в полном порядке. В тёплом надёжном месте, и за ним приглядывают ответственные люди. Сейчас он смотрит…. — Кай хмурится и замолкает. Достаёт свой мобильный и что-то читает на ожившем экране. — …Смешариков и ест хлопья с молоком.

— У него на коровье молоко аллергия. Сыпь, — шепчу, то ли ему, то ли самой себе…

Кай понятливо кивает и что-то бегло набирает на дисплее. Видимо, отправив сообщение, убирает телефон снова в карман.

— Не волнуйся, пожалуйста. Я не сделаю твоему сыну ничего плохого. Обещаю.

Он произносит это таким тоном, словно в том, что он сделал, нет ничего необычного.

Украсть чужого ребёнка? Да так все делают. Чем он хуже? А то, что Миша у него — сомнений не остаётся.

Ставлю локти на колени и утыкаюсь лицом в ладони. Я плачу. Не громко, не навзрыд. Просто плачу от пусть небольшого, но облегчения.

Ведь если ребёнку хотят сделать плохо, его же не развлекают мультфильмами и не кормят хлопьями, верно же? Или…

— Кай? Зачем я тебе? — поднимаю на него зарёванное лицо и смотрю в чистые синие глаза. Мне плевать, что тушь потекла, а нос распух, мне всё равно, привлекательно я выгляжу или нет. Я просто хочу знать, что мой ребёнок в безопасности.

— Натали! Соберись. Тридцать один год, а ведёшь себя словно пугливая школьница. Ой, — смущённо улыбается (эта чёртова улыбка!), — двадцать пять, конечно.

— Если тебе нужны деньги — у меня их нет. Хочешь, забирай машину, — на удивление холодно проговариваю свои недавние мысли. — Ещё у меня есть двухкомнатная квартира с хорошим ремонтом. Это займёт время, но…

— Не зря говорят, что любовь матери — самое сильное на земле чувство. Мне приятно, что ты знаешь, что это такое, — перебивает он и снова достаёт из кармана пачку сигарет. — Можно же?

Какой вежливый, ну просто послушник церковно-приходской.

Закрываю глаза и пытаюсь сосчитать до десяти. Медленно. Размеренно. Как учили.

Оди-ин. Выдох. Два-а. Вдох. Три-и. Выдох. Четы-ыре…

Грёбаный сукин сын. Паршивый породистый щенок! Кто дал ему право так себя вести? Кто дал ему право красть чужих детей? Кто дал ему право манипулировать людьми?

Семь. Вдох. Девять… Сука.

Была бы я хоть чуточку сильнее и смелее, я бы попробовала сцепить на его шее пальцы. Глазом бы не моргнула. Но: а) я слабое ссыкло, б) если я его убью, я рискую не узнать, где мой ребёнок.

Смотрю, как он затягивается сигаретой, и не могу поверить в реальность происходящего. Такой красивый… Ну не может это быть правдой. Его губы до сих пор вызывают в душе безотчётный трепет. Вопреки всякой логике. Вопреки страху. А может, благодаря ему…

Может, это всё потому, что я до сих пор не могу поверить в то, что это не сон и не розыгрыш.

— Давай сделаем так, — после минутного раздумья произносит он, выдыхая дым. — Сейчас мы доедем до трассы, там мы останавливаемся и меняется местами. Поведу я. И, прости, я буду вынужден завязать тебе глаза, — и словно извиняясь: — Так надо.

— Это ещё зачем? — смотрю на него исподлобья и лихорадочно соображаю, можно ли ударом каблука по затылку вырубить девяностокилограмового детину. Или вернее будет воткнуть шпильку в его красивую шею и перебить сонную артерию?

Су-ука-а! Где находится эта сраная артерия?!

— Натали, мне сильно не нравится, что ты всё время переспрашиваешь. Я же сказал — так надо. Заводи мотор.

Ослушаться его сейчас — мысль не самая умная. Я слабая, он сильный. Я женщина, он мужчина. Нужно ехать. По дороге можно нарушить правило и попасться на глаза сотрудников ДПС. Или, на худой конец, мой номер заснимет камера видеонаблюдения. Потом найдутся свидетели, кто видел, как красивый молодой парень садился в моё авто на подземной парковке торгового центра. Его фоторобот воссоздадут с дотошной точностью — увидев это лицо хоть раз, так просто его уже не забудешь. Поэтому, когда моё разложившееся тело найдут где-нибудь в лесополосе, полиции будет не сложно выйти на поехавшего мозгами Дориана Грея.

Остаётся надеяться, что он не забудет меня перед этим как следует оттрахать. Должно же мне из всего этого дерьма хоть что-то перепасть.

Громко всхлипываю и судорожно втягиваю носом воздух. В глазах щиплет, дорога как размытое пятно.

Вдо-ох. Вы-ыдох…

Игорь всегда поражался, что даже в стрессовых ситуациях я умудряюсь шутить. Ну, а что ещё остаётся? Что, мать твою, ещё остаётся?!? Юмор — моя броня, как жаль, что хлипкая…

— Надо так надо, — отвечаю на удивление ровно и с лёгкой улыбкой завожу двигатель.