Часть 8

Свет в комнате совсем тусклый, но моим глазам, привыкшим к полной темноте, всё равно стало больно. Жмурюсь, прижав ладонь к лицу. Долго и мучительно моргаю, привыкая, что я снова зрячая. А значит, передо мной открываются удивительные возможности…

Убираю от лица руку и, всё ещё щурясь, осматриваюсь по сторонам. Что за… Комната словно декорация к фильму о средневековье: огромная кровать с добротной дубовой спинкой, резное трюмо, явно прошлого столетия, тяжёлые парчовые гардины и картины в позолоченных рамах. И этот запах — тяжёлый, густой, здесь явно никто не жил долгое время.

Но рассматривать антураж нет времени: первое — найти какое-то средство самозащиты, второе — путь для отступления.

Бросаю быстрый взгляд на огромное окно. Дьявол! За стеклом имитирующие лианы стальные прутья. На трюмо куча баночек с косметикой, на удивление современной и очень дорогой. На полке давно не использующегося камина стоит визуализируемый мной ранее подсвечник-трезубец. Вот оно, оружие!

— Даже не думай, — перехватывая мой взгляд, спокойно произносит Кай. — Этим ты меня не убьёшь, да даже не вырубишь. Это только в кино всё просто, в жизни же, чтобы лишить человека чувств, надо здорово постараться.

Снова мечу быстрый взгляд на окно.

— Ты их ни за что не погнёшь. Да и кричать бесполезно — в радиусе нескольких километров ни одной живой души.

Смотрю на старинное трюмо, тяжёлые стеклянные банки с кремами…

— Брось, Натали, это глупо. Просто расслабься. Ты моя гостья.

— Гостья? — ошарашенно оборачиваюсь и впервые за последние несколько часов, или чёрт знает сколько мы там ехали, снова вижу его лицо. В тусклом свете алого абажура оно выглядит невероятно красивым. Благородным. Породистым. От недавних эмоций не осталось и следа. Он собран. Устрашающе спокоен.

Он охотник, я жертва. Жертва в его логове.

— Странный у тебя, однако, метод приглашения, — горько усмехаюсь и с силой отвожу от него взгляд. На него невозможно не смотреть, но и смотреть на него невозможно! Он как последствие жуткой дорожной аварии, тебе до чёртиков страшно, но что-то заставляет тебя оборачиваться вновь и вновь.

Снова окидываю апатичным взглядом странную комнату и понимаю, что я устала. Господи, как же я сегодня устала…

Не сходя с места, выбираюсь из туфель и, оставив их стоять посередине комнаты, на автомате бреду к кровати и опускаюсь на самый её край.

Я устала бороться с ним, с самой собой. Я устала язвить, переживать и просто устала думать.

Ставлю локти на колени и утыкаюсь лицом в ладони. Это всё сон. Ужасный психоделический кошмар, который рано или поздно закончится… Закончится же?

— Кай, я умоляю тебя — отпусти Мишу. Верни обратно моей маме и делай потом со мной всё, что захочешь. Хочешь, оттрахай меня, хочешь — убей, можешь пригласить сюда своих друзей и пустить меня по кругу. Только пожалуйста — не сделай плохо моему сыну. Он ни в чём не виноват. Он такой маленький…

Мои ладони мокрые, я рыдаю, сама того не замечая.

Я слышу его бесшумные шаги, он садится передо мной на корочки и мягко убирает мои руки от зарёванного лица. Он выглядит обескураженным, оскорблённым, может, даже немного напуганным.

— Что ты такое говоришь? Я же сказал, что о нём прекрасно заботятся, он в хороших руках, самых лучших. Вот, — подносит к моему лицу экран включенного мобильного и с него на меня смотрит мой сын. Он сладко спит, обняв плюшевого мишку, в чужой незнакомой пижаме с миньонами, в чужой детской кроватке… Над изголовьем светит лампа в виде луны. — Я убью любого, кто посмеет его обидеть, слышишь?

Он пристально смотрит мне в глаза, смотрит горячо и безумно, а меня потряхивает от слёз и нервного перенапряжения. Мои руки дрожат в его руке, я захожусь в беззвучных рыданиях.

Слава Богу! Господи, спасибо, с ним правда всё хорошо.

— И насиловать я тебя не буду, — серьёзно продолжает Кай, не сводя с меня потемневшего взгляда. — Секс не выпрашивают и не берут силой. Я не выпрашиваю и не беру. И уж тем более я не пущу тебя по кругу. Потому что ты только моя. Безраздельно.

Резко прекращаю рыдать и тоже впиваюсь в него не менее обезумевшими глазами. Быстрым взмахом руки вытираю рукавом мокрые щёки.

— Что ты сказал — твоя? Я твоя? Или мне это послышалось?

— Нет, не послышалось. Моя. Сегодня и всегда, — он опускает голову и ласково целует моё запястье. Очень нежно, едва касаясь губами кожи.

Я ошарашена. Я не могу вымолвить и слова, да я даже не могу пошевелиться. Его слова меня словно парализовали. Я ожидала всё, что угодно, но это…

Осторожно, словно ступая по тонкому льду, вытаскиваю ладонь из его рук.

— Кай, люди не чьи-то, они сами по себе.

— А ты моя.

— Нет!

— Да, Натали.

Он спокоен. Он так ошеломительно спокоен и уверен в том, что произносит. На его лице нет сомнения и страха, он не боится последствий совершенного им поступка. Может, потому что он знает, что последствий не будет?

Кто он такой, чёрт побери? И почему я?

— Почему я? — произношу вслух, не сводя глаз с идеальных черт.

Он снова берёт мои ладони в свои и решает не утруждаться с ответом. Действительно, зачем тратить силы, лучше приберечь их для исполнения ещё какой-нибудь безумной задумки.

Он сидит на корточках напротив и значительно ниже меня, можно попробовать ударить его коленом в кадык и на какие-то секунды лишить прыти. Хватит ли мне этих сраных секунд, чтобы сбежать? Чёрт знает, что тут за замки и где выход, я же была в непроницаемой повязке… И если я убегу, как тогда узнаю, где Миша? Не сделаю ли я этим поступком своё дерьмовое положение ещё дерьмовее?

И в который раз он словно читает мои мысли.

— Не надо меня бояться и не надо делать глупости. Расслабься.

Расслабиться? Он это серьёзно?! Я неизвестно где, мой сын неизвестно где, отпуск накрылся медным тазом, и ни одна живая душа не знает, где я.

Где моя текила и массажист, самое время предаться дзену!

Вытаскиваю ладони из его рук и устало тру кончиками пальцев виски́. Это какое-то безумие, сон, и совсем скоро я проснусь. А если это всё-таки реальность, то мне срочно нужно уединиться и подумать, а думать, когда в твоих мозгах копаются синие рентгены, невозможно.

— Я хочу принять душ! — выпаливаю первое, что приходит в голову.

Кай поднимается с корточек и безразлично пожимает плечом.

— Пошли.

— Куда?!

— В душ, — терпеливо отвечает он, и я чувствую, как мои глаза наливаются кровью. От прежней апатии не осталось и следа.

— Ты меня не услышал? Я хочу принять ванну. Помыться! А моются голыми! А ещё я хочу сходить в туалет!

— Я отвернусь, — спокойно доводит до сведения он и, дойдя до конца комнаты, открывает дверь, которую я сразу не заметила. — Шампунь, мыло, зубная паста — всё найдёшь там.

— А во что мне переодеться?

— В ящике комода лежит всё необходимое. Всё новое и твоего размера.

Скольжу взглядом по резным ящикам трюмо, по сияющим баночкам с дорогими кремами и элитной косметике…

Нет. Господи, ну не-ет… Пожалуйста!

— А чьё это?

— Твоё.

Сердце раздувается словно перекачанный гелием воздушный шар и оглушительно лопается.

— Но это не моё!

— Теперь твоё. Красивые девушки любят за собой ухаживать. Должны, — открывает дверь шире и переступает одной ногой порог. — Так ты идёшь?

Да сукин ты сын!

Одариваю его презрительным взглядом и, сморщив брезгливо нос:

— Нет. Я передумала. Я и так чистая.

— Как хочешь, — снова это безразличное движение плечом. — А я, пожалуй, приму ванну. День был длинный. Если вдруг передумаешь и… — губы трогает кривая блядская ухмылка, — … и если захочешь присоединиться — только позови.

Заведя руки за спину, он быстро снимает через голову тонкий свитер, затем, ловко расстегнув ремень, тянет вниз собачку ширинки… Поймав мой взгляд на своём пышущем молодостью и здоровьем теле, улыбается ещё шире и, игриво поведя бровью в сторону ванной, едва заметно подмигивает.

— Ещё не передумала?

— Да пошёл ты, — кривлюсь и демонстративно отворачиваюсь.

Он хочет принять ванну? Серьёзно?! Уйти, оставив меня здесь одну, не заперев предварительно дверь в комнату семью засовами? Хотелось бы верить, но этот продуманный щенок далеко не идиот.

Нет, здесь определённо есть какой-то подвох.

— Ну если что, имей в виду — моё предложение в силе, — говорит он, и периферийным зрением я замечаю, как он приближается ко мне. Пряжка расстёгнутого ремня звякает по бедру, джинсы чуть сползли, и наружу вылезла резинка трусов со знаменитым на всю страну именем.

Не успеваю я проанализировать его действия и хоть что-то понять, как он хватает меня за предплечье и тянет руку к спинке кровати, а через мгновение я ощущаю, как моё запястье сдавливает стальной обруч. Раздаётся щелчок.

— Если что — кричи, — и уходит, явно не без удовольствия демонстрируя мне свою рельефную спину.

Дверь в ванную закрывается, и через мгновение оттуда доносится шум льющейся воды.

Перевожу ошарашенный взгляд на свою руку: она прикована наручником к толстой дубовой балке. Добротное цельное дерево, не склеенные из опилок современные койки из "Икеи", такую будешь пилить — не сразу одолеешь, не то, чтобы сломать.

Он что, блять, совсем ненормальный?!

Понимаю, что ни хрена это не даст, но всё равно дёргаю рукой. Обруч сдавливает запястье сильнее, и я чувствую, как на смену злости и безразличию приходят приступы паники.

Это определённо не может быть правдой. Это невозможно! Это не криминальный сериал — это моя жизнь. Я Филатова Наташа, самая заурядная мать-одиночка, я не жена и не дочь миллионера, я не совсем первой свежести и не божественно красива. Я никому не должна денег и вроде бы не имею врагов. Так какого дьявола этот видный парень с прекрасными манерами, охеренным телом и скальпелем в кармане привёз меня в этот дом? Зачем ему я, когда он добровольно может притащить сюда любую свою ровесницу?

Может, ему нравится чувствовать себя охотником и ощущать адреналин, видя, как загнанная в угол жертва его боится? Люди ловят кайф по разному: кто-то накачивает себя разного рода дрянью, кто-то онанирует на глазах у толпы, кто-то крадёт в масс-маркетах безделушки. А вышколенному мальчику Каю нравится черпать ложкой человеческий страх.

Это было бы логично, если бы он вынуждал его бояться, но он как раз-таки делает всё совершенно наоборот.

Логики нет. Как и какого-то смысла моего здесь пребывания. Может, и не надо искать этот смысл? Может, я здесь по принципу рандома? "Эники-беники ели вареники. Кто следующий? Да вот хоть вон та".

Не-ет, он знает меня! Он выслеживал моего сына! Кем возомнил себя этот сраный молокосос-переросток?

— Сука! Грёбаный идиот!!! Какого хрена ты творишь, щенок? Когда отец Миши узнает, что ты себе позволял, он заставит тебя поужинать собственным дерьмом! А если очень сильно разозлишь, то на завтрак сожрёшь и его дерьмо тоже! Долбанный ублюдок!!! Отпусти меня!!! — ору что есть силы, истерично молотя обручем наручника по кровати.

Шум воды стихает, и через пару минут Кай выходит из ванной в расстёгнутых джинсах, зачёсывая пальцами мокрые волосы.

— Когда я сказал кричать если что, я имел в виду не это. Но я понимаю твою злость, так что не обижаюсь.

Он не обижается? Он?! Боже, мне точно это снится!

Игнорируя боль в запястье, подаюсь вперёд и шиплю:

— Когда я выйду отсюда, а это случится совсем скоро — я подам на тебя в суд. Киднеппинг и насильное удержание в неволе человека с применением жестокости. Тебя посадят. Уверена, местные педики с большим удовольствием попробуют на вкус твой шикарный зад, а потом они по очереди отымеют тебя в твой сладкий рот.

Он неторопливо подходит ближе и, зажав между своих коленей мои бёдра, нежно проводит тыльной стороной ладони по щеке.

— Сначала я отымею в рот тебя. Потом делиться не захочешь.

Со всей возможной яростью вцепляюсь ногтями свободной руки в его всё ещё влажный бок и не без удовольствия вижу, как шёлковая кожа расходится кровавыми полосами.

Он морщится и что-то шипит себе под нос, а потом перехватывает мою руку. Мне больно, но я чувствую, что могло бы быть ещё больнее. Какого чёрта он меня щадит?

— А ты горячая штучка, — смотрит на свой истекающий кровью бок, и вдруг его идеальное своими пропорциями лицо озаряет хулиганская улыбка. Счастливая улыбка. Ему однозначно больно, но синие глаза сияют задором.

Он стоит совсем близко, я чувствую аромат его холёного вымытого тела, вижу, как блестят на его коже капли воды, и как из наполовину расстёгнутой ширинки показывает свою мощь набирающая обороты эрекция.

Господи, он точно ненормальный. Почему он не в психиатрической лечебнице для таких же повёрнутых мазохистов? Почему он свободно ходит по торговым центрам и крадёт людей?

— Не делай так больше, не надо, — спокойно произносит он и, освободив из плена своих ног мои колени, отходит на пару шагов назад. — Наручники не потому, что мне приятно видеть тебя скованной, они нужны для того, чтобы ты не натворила каких-нибудь глупостей. Например, не попыталась выпрыгнуть в окно или ещё что-нибудь подобное. Мы ещё многое должны сказать друг другу. Поэтому пока только так, извини.

— Ты! Больной! Ублюдок! Больше мне тебе сказать нечего.

— Это ты сейчас так думаешь. Через неделю мы будем просыпаться вместе. Ты будешь хотеть меня. Да ты уже меня хочешь, — снова эта улыбка и развязный взгляд себе между ног. — Так зачем ждать неделю?

— Бравировать членом? Дёшево. Дёшево и тупо, — отворачиваюсь и взбиваю свободной рукой подушку. — Я хочу спать. Проваливай.

— Да, нам надо выспаться. Завтра нас ожидает тяжёлый день, — легко соглашается он, и я воочию вижу, как он ложится со мной рядом. И не понимаю: с достаточным ли ужасом я это вижу?

Но он не ложится рядом: он возвращается в ванную комнату, забирает свои вещи, а затем, выключив торшер, выходит из комнаты. Щёлкает замок, раздаётся скрежет задвижки засова.

— Спокойной ночи, Натали, — ласково шепчет он, и кажется, что даже мёртвое дерево потекло тягучими смолами от томного тембра его сладкого голоса.

— Пошёл нахер. Сдохни! — рычу в ответ и слышу по ту сторону двери беззлобный смех и шуршание шагов по старому скрипучему паркету.

Он ушёл.

А я осталась одна, в неприветливой темноте чужого дома. Прикованная наручниками к кровати красивым словно бог ублюдком, который моложе меня на треть жизни. Ублюдком, которого ненавидит моя голова и к которому безотчётно тянется глупое тело.

Что это, если не наркотический бред?