Глава 23. Влад

Я смотрел на мать, и не узнавал. И дело не в болезни, не в возрасте, а в том, что я не вижу перед собой родного человека. Чужая она — и была, и осталась таковой, ничего не екнуло при виде нее, ни сожалений, ни жалости, ни даже горечи.

Пусто.

В детстве любил безумно ее, может, потому что отчаялся взаимности добиться. А потом устал, разочаровался, возненавидел, а сейчас… сейчас я равнодушен к этой еще не старой, но выглядящей дряхлой женщине: худой, желтокожей и изможденной.

И глядя на нее я понимаю, что не поможет ей лечение. Израиль, клиника — зря все это, агонию лишь продлевать. Но Вера этого не понимает, сидит рядом, дышать, дотронуться боится…

Любит ее.

— Мама спит, — прошептала, и встала, сбросив мои руки. — Нам пора.

— Ника? Ника, ты, детка? — этот голос, как раскаленный утюг. Как разряд электричества, как яд.

— Да, мам, это я, — Вера бросила на меня предостерегающий взгляд, и склонилась над… над этой женщиной. — Прости, я задержалась, но пришла, как только смогла. Тебе ведь лучше?

Глупый вопрос, ей не лучше. Голос дребезжащий, от матери отчетливо ацетоном несет, и я сомневаюсь, что это хороший признак. А Вера просто дура. Дура, что любит ее, дура, что оправдывает, что глаза не хочет открыть.

Или она такая же, потому и не считает, что вправе злиться, не вправе винить. Одна — убийца, другая — отравительница и сумасшедшая, хороша семейка.

— Ты… ты… выродок! — мать перевела на меня мутный взгляд, и побледнела еще сильнее, задыхаясь шепчет, не переставая: — Выродок, убийца… убийца! Убирайся, нет тебя, убирайся…

— Мама, успокойся, он сейчас уйдет. Влад, — при упоминании моего имени мать начало трясти, — выйди, позови врача, прошу тебя.

Мерзко, противно рядом с ней находиться. Вернее, с ними обеими: одна — манипуляторша, вторая — дура.

— … убийца! Он убийца! — донеслось мне вслед.

Интересно, кого же я убил? И из нас троих, кто в палате находится, убийца отнюдь не я. И не стоит об этом забывать, жалея несчастную сиротку.

— Что ты сделал? Почему мама так тебя боится?

Вера забрала вещи, села в мою машину, и начала «приятную» беседу.

— Она сумасшедшая.

— Она тебя убийцей назвала, Влад!

— Тебя она называет Вероникой, — напомнил ей, и Вера дернулась, как от пощечины — имя это действует на нее, боль причиняет.

Дурак бы догадался, что Вере больно это этого. А где боль, там и вина.

— Мама с самого начала звала меня Вероникой.

— Других ты поправляешь…

— Другим нельзя! Ей… ей можно. Влад, — она обернулась ко мне, и выглядела в этот миг до того невинной, что не знай я, что она совершила — проникся бы, поверил бы раз и навсегда, обманувшись золотом ее глаз, — что между вами случилось, объясни? Ники не стало, ты один родной у мамы остался. Как же так?

Как же так?

Любой нормальный человек задался бы этим вопросом: как так получилось? А я не смог бы ответить. Любовь или есть, или ее нет, даже если любовь эта материнская.

— Влад?

— Ты ведь иногда приходила к нам, когда с Никой дружила. Неужели не замечала ничего? — напомнил Вере, и она покачала головой. — Не замечала, что мать делала вид, будто меня нет? И все внимание сестре уделяла?

— Она ведь младше была. Младшим всегда больше внимания уделяют.

— Да я на Нику не был в обиде, тут не в ревности дело. А в неприязни матери ко мне. Я и сам не знаю, в чем дело…

Не знаю, но выясню.

— И, Вера, — улыбнулся девчонке как можно более легкомысленно, — что бы там мать ни говорила, я никого не убивал.

В отличии от тебя.