Глава 11

Даша

Заниматься с репетитором в зуме было особенно сложно. Я почти каждое слово пропускала мимо ушей. Мыслями была с Сашей, а не с учителем. Нет, мне он не нравился, вернее не должен нравиться. Я очень хорошо помнила наставление девчонок, да и в самом деле, странно это. Вот такой красивый парень и вдруг покатывает ко мне. Меня-то даже Егорка отшил, а он, между прочим, не настолько популярностью пользуется. На Беляева же девчонки слюну пускают только так, я это хорошо заметила.

Однажды в туалете слышала разговор двух учениц, с девятого вроде. Они готовы были на все, лишь бы хоть разочек заговорить с Сашей. Я из любопытства даже из кабинки поскорей вышла, посмотреть на девочек хотела. Обе были красивые, с пышными длинными волосами, с идеальными чертами лица, а грудь… тут и говорить не о чем. Я и Беляев с разных планет. Такому как он, такая как я вряд ли бы понравилась. Да и чем?..

Однако, как только закончился урок в зуме, меня одолело любопытство. К счастью, сейчас есть волшебная инста, где биография человека, как на ладони.

Сашу найти оказалось не сложно. Он был в друзья у Наташки, да и Маринки. А вот Ильи почему-то не было: ни у одной, ни у второй. Хотя Царев мне был до фени, просто интереса ради глянула. На главной у Беляева красовалась фотка в больших темных очках, слегка приспущенных на переносице. А дальше… дальше лучше бы и не смотрела.

То они с Семеном и Игорем сидят в баре, покуривая кальян, а рядом красуется бутылка алкоголя. Видимо виски. На следующей фотке какая-то блондинка с пышными формами на коленях у Саши, обвивает его шею руками. На другой уже какая-то новая девушка целует в щеку Беляева, а он ее по-хозяйски держит за талию. После фотки, где Саша в одних спортивках демонстрирует свою накаченную грудь и кубике на животе, я выключила телефон. Стало как-то противно.

А чего я, собственно говоря, ожидала? Что если человек внешне красивый, то он будет вести правильную жизнь? Или верить в любовь до гроба и лебединую верность. Сразу вспомнились слова Наташи, истории про девчонок, готовых голову откусить за внимание Саши. Ну уж нет! Я не хочу стать одной из его жертв.

С этими мыслями, зашла в ванну и на автомате кинула в машинку бордовую майку. Нажала на кнопку «легкая стирка» и ушла обратно в комнату. За окном постепенно темнело, а дома до сих пор никого не было. Хотя я знала, мама с Борисом сегодня вернуться поздно, у них какая-то важная встреча, однако почему-то все равно сидела и поглядывала то в окно, то иной раз вставала и мимо входных дверей проходила. В квартире было одиноко, а в моем сердце еще хуже.

Когда машинка достирала, у входа щелкнул замок. Я слегка выгнула спину и глянула в коридор, заприметив Илью. Вид у него был уставший, а еще он зевал, как кот, рот так широко раскрывал, рукой не прикрывал даже. Забавный, подумалось мне, хоть и придурок.

Я закинула руку внутрь стиралки и вдруг нащупала не одну вещь, а две. Вытащила и с удивлением оглядела вторую майку. Размерчик на три, а то и четыре больше моего. И цвет… что-то с ним было не так. Грязно-розовый.

— КАКОГО! — заорал Царев над ухом так громко, что я машинально вжалась в стенку, выпуская из рук полусухие вещи.

— Ты нормальный вообще? Так орать!

— Т-ты! ТВОЮ МАТЬ! Ты зачем постирала мою майку? — Илья поднял с пола, как теперь я уже поняла, его вещь и пробежался глазами сверху вниз, качая головой. Взгляд у него был свирепый, ноздри расширились, грудь ходуном бегала, а желваки на скулах выдавали раздражение.

— Я-я…

— Ты, блин, что не в курсе, что розовое с белым иногда может линять?

— Да я вообще не знала, что там лежит твоя майка! — пыталась оправдаться я, но выходило как-то нелепо. Не увидеть вещь в стиралке, господи, это ж как мои мысли занял проклятый Беляев. Чтоб ему там… икнулось!

— В смысле не знала! Твою ж налево! Мне как теперь на работу прикажешь идти? — не унимался Царев. Вышел из ванны, потом зашел, потом опять вышел. Только пара из ушей не хватало. Потом вообще озверел и со всей силы пульнул майку мне в ноги. Было не то, что больно, но не приятно уж точно.

— Слушай, ты нормальный вообще? Иди, пар выпусти, успокойся! — откуда-то взялась злость, смешалась с обидой, и силы во мне прибавилось.

— Успокоиться? Ты мне уже вот тут сидишь! — боковой частью ладошки Царев стукнул по горлу, выплевывая в меня оскорбления.

— Взаимно! Как ребенок себя ведешь! То парту качнешь, то мячом зарядишь!

— Не нравится, проваливай! — Илья подошел настолько близко, что наши ступни соприкоснулись кончиками.

— Да п… — закончить фразу я не успела. Потому что в эту секунду дома вдруг резко стемнело. Я сглотнула, пытаясь внять реальности. Свет отключили. Просто взяли и отключили.

Сердце в груди начало ускоряться, удар за ударом, вверх-вниз. Воздух куда-то неожиданно подевался, и как бы я не пыталась заглотить побольше, насытить легкие кислородом не получалось. А потом и руки затряслись. Я даже челюсть сомкнуть не смогла, боялась, что зубы будут колотить друг по дружке. Меня словно поймали в клетку, схватили в замок, сжимая до разрыва связок.

Тот день всплыл. Опять. Картинка за картинкой. Слово за словом.

В перепонках отбивал басами противный мужской голос, смех… мерзкий, липкий и обжигающий. Все волоски на коже встали как по команде.

И я рефлекторно потянулась к руке Ильи. Ведь он все еще стоял рядом, его тепло не давало мне погрузиться в темноту собственных воспоминаний.

— Не уходи, п-пожа-луйста, — еле выдавила из себя я фразу, а может и крик о помощи.

Илья

— Не уходи, п-пожа-луйста, — чуть ли не плача произнесла Даша. А когда ее рука коснулась моей, я вообще опешил. Но не столько меня поразило внезапное притяжение со стороны девчонки, сколько ее голос, и дрожащие пальцы.

— Эй, что с тобой? — растеряно спросил я, пытаясь вглядеться в лицо напротив. Однако света не было, темно до ужаса, ничего не видно. Единственное, что я отчетливо ощущал и слышал, это громкое дыхание Дашки. Будто она пытается схватить побольше воздуха, будто захлебывается, будто тонет под напором массивной морской воды. Вся моя злость в момент улетучилась. Ну не сволочь же последняя, чтобы продолжать точить зуб. Да, Лисицына в последние дни меня знатно раздражала. Мало того, что дома они с мамочкой прописались, так еще и одна школа, да одна парта.

Как видел девчонку, внутри моментально все вскипало, хотелось сделать ей больно, хотелось заставить плакать и вообще, чтобы она ощутила на своей шкуре то, что ощущал я. И вот вроде бы радоваться надо, Дашку трясет, голос охрип, зуб на зуб не попадает от волнения. Но мне почему-то не радостно. Совсем наоборот. Страшно стало. Мерзко от самого себя. Неужели это я ее так довел, что она сейчас еле живая.

— Не ухо-ди, п-пожа-луйста, — всхлипнула Лисицына. У меня от ее слов у самого мороз по коже побежал, будто там за стеной маньяк с бензопилой сидит, и если я выйду, то девчонку покромсают. Долго не думая, вытащил из кармана телефон свободной рукой, за вторую держалась Дашка. Включил фонарик и навел его на потолок. Вот теперь хоть как-то можно было разглядеть лицо мелкой, только лучше бы мы остались в темноте. Глаза у Лисицыной вроде и красные были, но до безумия стеклянные, как у куклы мраморной. И ресницы ни разу не опустились, за минуту так и не моргнула. Смотрела вроде на мою грудь, а вроде и сквозь меня.

— Даша, — тихо и аккуратно попытался позвать ее по имени, но девчонка, словно не со мной сейчас была. Мне вдруг и самому стало не по себе. К горлу ком подкатил, хотелось вдохнуть глубоко, наполнить легкие. Однако вздох никак не шел, вернее, шел, но как-то не так.

Долго не думая, я просто переплел свои пальцы с Дашкиными, и потащил ее за собой на балкон. Там можно открыть окно и вообще хоть немного светлей будет. Девчонка не сопротивлялась, семенила следом, но руку мою сжала настолько сильно, что аж ногти впились в кожу. Вот это да. Видимо что-то конкретно ее напугало, по крайне мере, человек в долю секунды не меняется просто так. Я светил фонариком на пол, чтобы мы не дай Бог не сшибли мебель или она нас. Иногда оглядывался и ловил себя на мысли, что сейчас Дашка выглядела, как маленький котенок, над которым издевались дети. Такие обычно с опаской смотрят потом на людей, не подходят близко, и всегда ждут чего-то… камнем в шею, ногами по ребрам или колбасу, напичканную иглами.

Оказавшись на балконе, хотя это больше походило на лоджию, я планировал оставить Лисицыну и сходить на кухню за водой. Однако она вновь взмолилась не оставлять ее. Ну не сволочь же я. Даже если ненавижу Дашу, даже если хочу, чтобы она с мамашей поскорей свалила восвояси, сейчас просто не могу оттолкнуть. Все нутро противится. Если человек нуждается в помощи, пусть и не самый любимый, не самый приятный, я все равно помогу. Такая уж натура. От самого себя не сбежишь.

На балконе было не особо светло. В соседних квартирах огоньков тоже не наблюдалось, значит не мы одни такие. Я открыл окно, и теплый осенний ветерок ворвался в узкое пространство, позволяя, насытится кислородом.

Решил сесть на пол и Дашку потянул за собой. Она покорно опустилась рядом, коснувшись своим плечом моего.

Поразительная картина, и слов-то нет описать. Вечер, темная комната и мы с Лисицыной сидим, держась за руки. Она смотрит перед собой, а я на нее. Она едва дышит, и мне почему-то дышать тяжело. На языке столько вопросов, но задать ни один не решаюсь. Ладно, посидим так немного, потом свет включат, и разойдемся по разным комнатам. Только бы она дрожать перестала, и слезы на лицо не скатывались. Остальное уже не имеет значение, если честно.

— Т-ты ведь… не уйдешь? — разрывает тишину голос Дашки. Мне требуется больших усилий, чтобы вообще разобрать ее реплику. Говорит так тихо, почти шепотом.

— Пока ты не успокоишься, не уйду.

— Только маме не говори, пожалуйста? — кажется, она всхлипывает. Но освещение от телефонного фонарика такое тусклое, да и лежит он далеко, просто не дает тьме поглотить помещение до конца.

— Почему?

— Она думает, что все давно в прошлом.

— Ты боишься темноты? — вопрос с языка слетает быстрей, чем я успеваю подумать, а надо мне ли знать эту подробность жизни едва знакомого человека.

— Звуков в темноте, голоса… — Дашка поворачивает голову и смотрит на меня из-под густых ресниц. Вроде и тускло, вроде и видимость почти нулевая, а меня пробирает от ее взгляда. Там отчетливо, большими буквами, читается страх. А еще мольба, как у невинного и бездыханного животного. Сглатываю ком, который затесался в горле. Откидываю дурные мысли, и тут Лисицына вдруг подает голос.

— Мне было шесть. Знаешь, дети очень доверчивые. А он был таким набожным.

— Что… — хрипит мой голос, но девчонка будто пропускает мимо реплику. Смотрит так внимательно в мои глаза, словно ищет там, ищет надежду, ищет спасательный круг. Снова сглатываю.

— Он часто играл с детками, конфеты раздавал. Его все родители любили. Добрый дядечка, который помолится за вашего малыша. В тот день было солнечно, и я вышла во двор к девочкам. А их не было. Зато был он. Улыбнулся и протянул конфету. Предложил поиграть с ним… — Дашка замолкает, делая глубокий вдох. Ее зрачки слегка расширяются, и теперь уже, кажется, она смотрит не на меня. Будто погрузилась в свои воспоминания.

— Я знала, это хороший дядя. И все родители знали, что он хороший. В церковь ходил. Собирал деток у себя. Подарки мастерил им. Шутил и играл. Поэтому пошла с ним, не задумываясь. А он… он завел меня в комнату без окон, закрыл дверь и потушил свет.

— Твою мать… — сорвалось у меня. В груди защипало, так если бы два крюка воткнули и подвесили к стенке. А в животе словно ледяная яма образовалась, куда бухнуло сердце и замерло в диком оцепенении.

— Сел рядом… Я хотела уйти, пыталась. Но он сказал, что, если я не буду паинькой, будет больно мне и… маме.

— Даша, не надо, не мучай себя, — не зная, что и сказать, выдал первую и единственную фразу. Хотя внутри бушевала ярость. Она ведь была ребенком. А этот урод… Потом я оборвал себя, пытаясь в глазах девчонки разглядеть ответ на самый главный вопрос. Ее тело дрожало, а на лице ни капли эмоций. Будто их похоронили. И мне до одури захотелось найти конченного извращенца и разбить его голову об асфальт, бить до самого мяса, пока мозги не разлетаться в разные стороны.

Я сжал руку в кулак, упираясь ногтями в ладошки. Стиснул зубы, до хруста. А Дашка продолжала тонуть. Она тонула в своих воспоминаниях, в тех адских минутах, в дикой боли, в страхе, что пожирает тело, что заставляет гнить и разлагаться. Я вдруг вспомнил, как издевался над ней, как кричал, как угрожал, и стал сам себе омерзителен. С какой стойкостью девчонка держалась, каждый раз стояла и не падала духом. Хотя после такого любой бы сломался, а она не сломалась.

Я смотрел на нее.

Она смотрела сквозь меня.

Я боролся с желанием разнести все вокруг.

Она боролась сама с собой, с собственными воспоминаниями.

Я думал, что больше и пальцем ее не трону.

Она думала, о том ублюдке, что причинил ей боль.

Мне казалось, она разобьется прямо сейчас в моих руках.

Ей казалось, что мои руки — единственное спасание.

Да и к черту! Плюнул на все: на убеждения, на ненависть, даже на гордость. Потянулся к Дашке, и прижал к себе. А она впилась в мою грудь маленькими пальчиками, словно котенок, который никогда не видел улицу и сейчас ждет своего часа. Слезы еще больше хлынули с ее глаз, всхлипы стали звучат чаще.

Я же молча гладил Лисицыну по волосам, пытаясь передать хоть немного тепла. Но сам то и дело задавался вопросом, как же ей было страшно в тот роковой день. Как страшно до сих пор.

— Убить бы этого урода, — прошипел я, то ли сам себе, то ли в утешение Дашке.

— Его в больницу забрали, — шепотом ответила девчонка, не высовывая нос из моих объятий.

— Насильника в больницу?

— Что? Нет он… он… он просто… — Лисицына будто захлебывалась в собственных воспоминаниях, пытаясь произнести слова, которые ее могли бы сломать.

— Даша…

— Трогал, шептал всякие гадости, но… но не… не наси… — потом она закашляла, и я вдруг ощутил, как горло освобождается от удавки. Хотя до этого и глотка воздуха сделать не мог. От ярости сковало все, вены натянулись до электрического разряда. И вот она сказала «не насиловал». Я выдохнул. Мерзкие картинки испарились, и челюсть чуть отпустило.

— Все будет хорошо, Даша, — три таких странных слова, которые люди ждут в сложных ситуациях. Три слова, которые раньше мне казались нелогичными и ненужными, но сейчас они были так необходимы, как вода рыбе, выброшенной на сушу.

Минут пятнадцать мы молча сидели. Вернее, я сидел, а Дашка практически лежала у меня на коленях. Как-то уж так получилось, что она сползла вниз и свернулась калачиком. Такая беззащитная и невинная, такая хрупкая, будто и не она вовсе. Мое впечатление о ней изменилось в третий раз. Сперва я думал, что она забитая тихушница, жаждущая вместе с мамочкой озолотиться. Потом девчонка удивила своим характером: то и дело пыталась держать спину ровно и стойко отбиваться от моих ударов. А сегодня я познакомился с новой Лисицыной. И, пожалуй, впервые мне перехотелось делать ей больно.

Атмосфера безмолвия немного напрягала. Я чувствовал, словно у меня связаны руки, безысходность какая-то. И поддержать Дашу хотелось, и слово доброе подобрать. Ну, просто лишь бы она хандрить перестала. В конце концов, Илья Царев не бесчувственная скотина. Окажись на ее месте любая другая, повел бы себя абсолютно также.

— Знаешь, а я ведь в детстве тоже темноты боялся, — зачем-то признался в своем давно забытом страхе. Наверное, желание разорвать молчание взяло вверх. — Меня тогда на все лето к бабушке отправили, и я нашел диск с ужастиками. Бабка спать ляжет, а дед к соседу шмыгнет накатить по дружеской, чтоб сны хорошие шли. Тут я и пробирался в зал, садился у самого телека и залипал на всякую гадость. После трех таких сеансов, мне шестилетнему дуралею, казалось, что под кроватью живет Бугимен. А однажды вообще забава была. Дед отправил меня в десятом часу к соседу через три квартала за какой-то настойкой.

— Ты правда думал, что под кроватью живет Бугимен? — Лисицына чуть приподняла голову, но все также продолжала лежать на моих ногах, словно на мягкой подушке.

— А почему нет? — удивленно спрашиваю, всматриваясь в ее красные, и распухшие глаза от слез. Ну ребенок, ей Богу.

— И что было, когда ты пошел за настойкой?

— Ну точно! Иду я значит, а на улице темно, хоть глаза выколи и ни души главное. Хотя в деревне такое редкость. Детвора обычно бегает до самой полуночи. А тут никого. Еще и после просмотра всяких ужастиков, каждый шорох мне казался чем-то ужасающим. У меня аж шея заболела, до того я оглядывался часто. И вдруг слышу звук от колес. Обрадовался, но стоило только повернуть голову, как меня всего перекосило.

— Почему? — Дашка поднялась всем телом и на ее бледном лице появилось подобие улыбки. Наклонилась чуть ближе ко мне, будто рассмотреть что-то пыталась. Я даже выгнул шею вбок, до того она оказалась близко. А ей ничего, и не смущается вовсе, и ресницами так забавно хлопает.

— Потому что тачка была один в один как в Джиперс Криперс, огромный такой грузовик, мощный и ржавый, трындец короче.

— Кто такой Джипр…

— Ты не знаешь? Серьезно? Чем ты занималась в детстве?

— В веревочку играла, — не теряясь, отвечает Лисицына. Замечаю, что руки у девчонки уже не дрожат, да и взгляд отрезвел. В себя пришла, значит, ход с байками из прошлого попал в яблочко.

— Неизвестное существо, убивающее людей на протяжении 23-х дней весны и впадающее после этого в спячку на 23 года. Короче я так испугался, так фантазия меня подвела, ну ребенок, что взять… В итоге летел, аж пятки сверкали. Упал три раза, разбил коленку, нос и локоть. А когда переступил порог соседа, сказал, что домой не пойду. Буду у них до утра. Во дед тогда меня стебал. А потом отвел в секцию самбо, и после лета отцу наказал пристроить куда-нибудь, если он не хочет, чтобы малец вырос размазней.

— О! — воскликнула Дашка, когда комната неожиданно залилась светом. Лицо ее озарилось, и вообще сложилось впечатление, будто она выдохнула. Я тоже припустил плечи расслаблено. Однако магия темноты рассеялась, и мы быстренько поднялись с пола. Сидеть на балконе больше не было смысла, как и находиться рядом друг с другом. Мое богатырское плечо, а может и жилетка, не нужны, и сам я вспомнил вдруг о забытых чувствах неприязни.

— Илья, — повернулась вновь Даша, и мне то ли показалось, то ли ее скулы слегка порозовели.

— М?

— Спасибо большое, пребольшое! Я… и не знаю, чтобы без тебя… что без тебя…

— Да ерунда, — отмахнулся, хотя признаюсь, было приятно. Такая искренняя благодарность в наши дни редкость. А у Лисицыной она шла из души, из самого сердца. Это читалось в ее глазах, в голосе, в скованных движениях.

— Это может нагло с моей стороны, но ты не мог бы сохранить мой секрет? Пожалуйста?

— Без проблем, — кивнул без раздумий я. Если бы еще вчера мне сказали, что я узнаю большую тайну своей сводной сестры, то в голове уже созрел бы план мести. Однако сейчас я отчетливо понимал, что больше никаких подлянок делать не буду. Да, может у меня и нет симпатии к этой девчонке, может мы и не станем никогда родственниками с большой буквы, но мирно сосуществовать вполне возможно. Тем более у нее из меня хватает неприятных следов на теле.

— Спасибо! Правда! Большое спасибо! А… а хочешь… может… чаю?

— Нет, мне вообще-то идти надо. Мы с Дыней договорились встретиться. Он меня уже заждался, наверное. Ты ведь справишься одна?

— К-конечно, извини, что задержала.

Дальше разговор у нас не сложился. Я пошел в свою комнату, а Лисицына в свою. Минут десять я еще подождал, мало ли опять свет бахнут. Потом переоделся, и уже возле порога крикнул зачем-то:

— Я пошел, если что звони!

И только на улице осознал: она ведь и номера моего не знает. Стоило бы вернуться, но не стал. Откуда вообще во мне это чувство проснулось. Странное и необъяснимое. Я даже раза три оглянулся, взирая на наши окна. Точно ли свет горит. Нормально ли все там у мелкой. На какое-то мгновенье мне и идти перехотелось до Ковалева. Потом правда я одумался, глупость не иначе. Закинул руки в карманы и поплелся до Дыни.