Глава 15

Лара

Да он издевается что ли?! Я тут вся на нервах, а в зелёных глазах смешинки!

И, наверное, именно факт моего безумства придаёт мне смелости, поэтому я настырно перескакиваю ворот рубашки и пиджака, теперь пачкая красками его шею. Совсем немного.

— Голым тоже не сможешь. Теперь у тебя и шея грязная, — как-то звучит очень самодовольно, что, вроде, и я смогла утереть графу нос.

Но Третьяков абсолютно не сердится и ни капли не сопротивляется, лишь склоняется ближе ко мне, а голову к моему плечу.

— Ну раз всё равно придётся идти в душ, то тогда и волосы можно испачкать, — добавляет Лев, буквально издавая довольное урчание, когда я выполняю его просьбу.

В нашей позе нет ничего, что можно было бы прикрыть словом «сотрудничество», только если взаимодействие нашей одежды.

Мужское дыхание греет шею, а губы оставляют короткие, невесомые поцелуи, что мне даже кажется, не мерещится ли мне. Дыхание уже давно сорвано, ноги стали совсем ватными, но, к моей радости, я ещё не падаю. Хотя больше за счёт сильных рук графа, что держат моё тело.

— Лев, — выталкиваю его имя из себя, пытаясь найти точку опоры в тумане, что вокруг меня.

Так много его — запах, жар тела, нежность губ, что тело вибрирует, а под кожу словно кипяток заливают.

— Слушаю, Мотылёк, — слегка растягивая слова, откликнулся мужчина, и его хрипловатые нотки, кажется, окончательно пробили дыру в моих лёгких.

В глазах темнело от необычного напряжения в теле и сладкой боли внизу живота, так что я их просто закрыла. Но и там под веками в темноте пульсировало красным моё сумасшествие. А как назвать иначе мои бесконтрольные действия?! Когда я, насладившись ощущением волос под моими пальцами, вернулась к крепкой мужской шее и, почувствовав, что мне мало, нырнула под ворот расстегнутой на две пуговицы рубашки. Мышцы на его плечах, напряжённые и сильные, вызывали во мне какой-то первобытный восторг и тяжесть в груди.

— Полегче, маленькая, пожалуйста, — сдавленно шипит Третьяков, а потом мою шею опаляет укус, утраивая дозу адреналина и заставляя сердце истошно долбиться об грудную клетку.

— Дракула, — задыхаясь, шепчу ему и чувствую разгоряченной кожей шеи, как мужские губы расплываются в улыбке.

И где-то на самом краешке моего сознания прежняя Клара строит гримасы, намекая, что надо бы оттолкнуть этого абсолютно чужого мужчину и прекратить эти недопустимые вольности в отношении моего тела.

Но она так далеко … а Лев, он совсем рядом. Обжигающий и сводящий с ума. Я через силу открываю потяжелевшие веки, собираясь возмутиться, но в это же мгновение граф, шипя на французском, кажется, какие-то ругательства, подхватывает меня под попу и толкает вверх. Едва успеваю сообразить, что он задумал, и вовремя развожу дрожащие колени в сторону.

Теперь я сижу верхом на мужчине, тем самым оказываясь выше его почти на голову.

— Лев, что ты делаешь? — шепчу пересохшими губами, наблюдая, как методично он расстёгивает лямки моих джинсов.

Я не вижу его лица, только склоненную макушку с перепутанной копной волос — результат моих хаотичных движений. Мне не то чтобы страшно, но так волнительно, что ком к горлу подкатывает. Отчего-то я не боюсь де Бомарше, хотя если следовать законам логики, то надо бы.

Металлические бляшки с тихим лязгом падают на подоконник, а красивые пальцы Третьякова уже ложатся на мою талию, задирая её край.

— Бессовестно пристаю. Можешь потом на меня заявление написать по статье — сексуальные домогательства на рабочем месте.

Пока он говорит, я уже вздрагиваю от ощущения мужских рук на голой коже. Оказывается, я по ним скучала с утра понедельника.

— Обязательно напишу, — выдыхаю я и, так как мои руки всё ещё покоятся на его шее, впиваюсь пальцами в его плечи под рубашкой.

Лев резко вскидывает голову, и я думаю, что сейчас напомнит мне, кто кому ещё должен, но в его глазах нет злости. Эта яркая зелень буквально топит меня в своей откровенности, тем самым вскрывая тайные желания их хозяина.

— Хорошо, Лар. Ты пока шапочку заявы в уме набросай, а я сейчас тебе содержание подкорректирую, — с придыханием учит меня, а сам ещё ближе подтягивает меня к себе.

И, когда между нашими губами остаётся буквально пара сантиметров, я срываюсь первой, завершая это сближение. В моей жизни было всего три поцелуя и все только с ним, так что просто прижимаюсь губами к его нижней губе, надеясь на продолжение и помощь.

Да только Лев не торопится, а ждёт. В его глазах огонь и те самые золотые крапинки- смешинки.

Это снова испытание. И я даже не знаю, как именно мне надо его пройти, просто прикрываю тяжёлые веки и отдаюсь во власть собственных желаний. Медленно скольжу языком по нижней губе, словно слизывая остатки невероятно вкусного блюда, и мужской рот тут же приоткрывается, но я проделываю этот же финт с его верхней губой.

Больше Третьяков не ждёт, а просто впивается в мой рот, желая залпом выпить весь мой кислород до дна. Одна его ладонь ложится на мой затылок, не давая даже призрачного шанса на избавление от этого наслаждения, а вторая до боли и, наверное, будущих синяков стискивает мою талию.

Я не остаюсь в стороне и с маниакальной завистью обхватываю обеими ладошками его лицо, при этом подушечками больших пальцев поглаживаю гладко выбритые щёки. На секунду проскакивает мысль о том, как будет чувствоваться его утренняя щетина на моём теле, но потом теряюсь в страстном поцелуе.

Мои распущенные графом волосы каскадом накрывают наши головы, отделяя от всего мира пепельной завесой. И это, хоть и мнимое уединение, ещё сильнее взвинчивает мои чувства. Я уже сама сильнее запрокидываю мужскую голову для большего удобства, забирая роль ведущего себе.

И мне всё равно мало. Хочется ещё, ещё… волны возбуждения по спирали закручиваются внутри меня, практически убивая и сразу же возрождая. Никаких бабочек или стрекозок, просто невероятное, мучительно сладкое напряжение мышц на грани с болью, где я, не выдерживая, тихо стону.

Разрываю наш поцелуй и тут же скольжу губами по его щеке, пробуя на вкус этого потрясающего мужчину. Добираюсь до уха и перебираюсь на шею, где повторяю его же технику поцелуев и даже слегка прикусываю кожу.

— Маленькая моя, остановись, — сквозь сжатые зубы стонет граф, и я, очнувшись от дурмана, резко выпрямляюсь и откидываюсь назад.

Наверное, не держи меня Третьяков так крепко, я бы просто слетела с его коленей попой на пол.

Моё дыхание сорвано, поэтому просто тяжело хватаю ртом воздух и смотрю в почему-то ошалевшие глаза напротив.

— Господи, — странно хриплю я и даже на секунду пугаюсь собственного голоса, прикрывая рот ладошкой. — О, прости, Лев. Кажется, это тебе придётся писать заявление.

Убираю дрожащие пальцы от рта и чувствую, как стыд за собственное развратное поведение буквально сжирает меня целиком. Да только на губах вкус мужской кожи с запахом кардамона, а пальцы желают вернуться обратно.

Докатилась ты, Клара Вениаминовна! Ниже некуда! — это в голове звучит назидательный голос отца.

— Даже не подумаю, — говорит Третьяков, но я так ушла в осмысление собственного поведения, что даже не сразу поняла, о чём он толкует.

Ах, да! Заявление!

Меня до сих пор потряхивает от урагана внутри собственного тела, и этот зелёный взгляд, который, кажется, видит меня насквозь и продолжает обволакивать своими чарами, не даёт так необходимого сейчас покоя.

— Лара, даже не сочиняй, — хрипло шепчет мне, словно знает, о чём я сейчас думаю. — Это было потрясающе, и поверь, я бы никогда тебя не остановил при других обстоятельствах.

Смотрю на него сверху вниз и чувствую, что ещё секунда промедления, и я снова всё повторю.

— Не сегодня, Мотылёк, — снова отвечает на мои мысли.

— Я так предсказуема? — пытаюсь разгадать этот фокус графа.

Хотя, наверное, все девицы рядом с ним ведут себя именно так. Как я.

— Нет, — удивлённо и, кажется, с восхищением отрицает Третьяков. — Ты сразила меня наповал.

Я тут же тушуюсь ещё больше, понимая, что он намекает на мою активность, но, пока мы в такой позе, спрятать от него лицо не получится.

— Я имела в виду, что ты даёшь ответы на вопросы, которые лишь у меня в голове, — поясняю, стараясь научиться не реагировать на притяжение зелёных глаз.

— Это не связано с тобой, Лара, — и, видя моё непонимание, продолжает и заодно снова приближает меня к себе. — Просто я чувствую примерно то же самое. А ещё ты очень эмоционально открытый человек.

Про свою открытость я давно в курсе, а вот насчёт общности наших с де Бомарше чувств сомневаюсь. Он сам сказал, что «примерно».

— Не сомневайся, Маленькая, — ласково шепчет мне, оставляя невесомый поцелуй в губы.

Где-то в корпусе что-то очень громко падает, заставляя вспомнить, где я и на чьих коленях восседаю, да ещё и не полностью одетая.

Подхватываю лямки, стараясь как можно скорее вернуть их на место. Третьяков, немного странно ухмыляясь, наблюдает за моими нервными движениями, но совсем мне не помогает.

Волосы тоже перехватываю запасной резинкой с запястья в быстрый пучок, решая оставить поиск своих булав на потом.

Остаётся только грациозно покинуть графские колени, но, кроме варианта сползти каракатицей, ничего на ум не приходит.

Моё замешательство не остаётся без внимания, и Третьяков просто подымается вместе со мной. Только отпускать так и не спешит, даже когда я разжимаю колени вокруг него и выпрямляю ноги, пытаясь достать до пола.

Ничего, естественно, не выходит.

В коридоре слышатся чьи-то шаги, и я, широко распахнув глаза, пытаюсь соскочить с мужских рук, которые, кажется, намертво приклеились к моей пятой точке.

— Там идут, — загробным шёпотом озвучиваю свои мысли. — Лев, отпусти меня.

— А что так? Неужели нет желания показаться на публике вместе со мной?

Мне, в отличие от него, совсем не смешно, поэтому на полном серьёзе хлопаю ладошкой по его плечу. Висеть на виду упомянутой им публике подобно обезьянке, где вместо дерева тело всемирно известного графа, это ещё тот сорт удовольствия. Не про меня.

— Леонардо де Бомарше, кажется, у вас помутился рассудок, — шиплю змеёй и, к моей радости, отлепляюсь от мужского тела.

— Почему кажется, Мотылёк! Однозначно, — невозмутимо подтверждает Леонардо и спокойно поправляет ворот рубашки и разглаживает лацканы пиджака.

Ответить или спросить, что именно имел в виду мужчина, не успела. Дверь палаты распахнулась.

Я буквально совершила прыжок гиперпространства в сторону стремянки, по пути прихватывая с подоконника несколько кистей.

— Леонардо, простите! Меня задержали, — любезно лепечет Полуэктов, но далее порога не проходит. — Если вы здесь закончили осмотр, то можем перейти к следующей проблеме. Я принёс распечатки плана застройки. — И машет увесистой папкой в воздухе.

Лев по известной одному ему причине молчит и как-то тяжело смотрит на меня. Я от волнения не могу понять эти телепатические послания, поэтому отвечаю сама.

— О, Виктор Иванович, конечно. Граф всё осмотрел, дал мне некоторые пояснения, так что я не смею вас больше задерживать, — мой голос неестественно звенит от напряжения, и я даже сама не верю в то, что сейчас говорю.

Третьяков оживает, резко меняясь в лице. Теперь там ничего. Холодная и учтивая маска миллионера — аристократа. Это происходит так быстро, как по щелчку пальцев, что невольно изумляюсь таким способностям.

Мужчина молча направляется на выход, покидая меня, что не должно, но отчаянно скребёт душу. Вспомнила про его предложение — отужинать, но ведь я так и не сказала прямого «да», а граф не тот человек, который будет предлагать дважды.

И неважно, что несколько минут назад мы страстно целовались, едва ли не срывая одежду друг с друга.

В глазах предательски защипало, но я задвинула прочь все мысли.

— Прощайте, граф де Бомарше, — как можно нейтральнее попрощалась я, понимая, что так правильно.

Пусть даже больно, но он прав. У нас такие вот обстоятельства. Непреодолимые.

— До свидания, Клара. Большое спасибо за прекрасно выполненную работу, — чеканит Лев, останавливаясь рядом с архитектором. — Мы с Виктором Ивановичем очень довольны результатом.

Тот, радостно улыбаясь, поддакивает и кивает головой, мол, всё верно и точно сказано.

Выдавливаю из себя ответную улыбку и даже делаю небольшой поклон в знак признательности моего таланта.

Третьяков цепляет локоть француза и первым направляется на выход, не давая архитектору спеть хвалебную оду моей работе, что началась с момента моего возвращения в понедельник.

— Кларочка, я к вам попозже ещё забегу, — бросает мне на прощание и шлёт воздушный поцелуй.

Улыбаюсь, невольно заражаясь оптимизмом Полуэктова.

— Конечно, буду ждать, — сердечно отзываюсь, стараясь не обращать внимания на уже недовольный фейс графа.

Сейчас не время истерик, а вот дома… я могу позволить себе всё — от слёз до гневных причитаний. Надо лишь, сцепив зубы и взяв волю в кулак, продержаться до этого времени.

Вскоре стихли шаги мужчин, а я вернулась к работе, старательно не обращая внимания на отголоски ярких чувств в теле, едва мой взгляд случайно или специально касался подоконника.

Как бы теперь фобию не заработать, устало посетовала самой себе.