Глава 22

Лара

Вчерашний день как аттракцион «Американские горки»- то вверх до звенящей радости в ушах, то вниз до страха там и остаться, а потом уже после, оглядываясь назад, никак не можешь решить: понравилось ли тебе и будет ли ещё один заезд.

Я рисовала.

Вздремнула всего пару часов, но в теле появилась необычная бодрость, что решила своими пыхтениями не будить Третьякова, а исчезнуть.

Не вышло. Свои вещи я нашла, а вот открыть замок и снять сигнализацию без хозяина дома не получилось.

Прихватив альбом и карандаши из гостиной, поднялась обратно в гостевую спальню.

Если честно, уходить от Лео совсем не хотелось. Вместо меня он теперь обнимал мою подушку, что-то периодически бормотал во сне и был весь такой необычно домашний и как будто только мой.

Наверное, это его вчерашние признания сделали нас сообщниками по тяжёлому прошлому. Хоть мы и много чего прояснили, часть тем все равно осталась нетронутой, включая его причастность к торговле детьми.

И в это мне верилось всё меньше и меньше. Не мог так граф…. Но я сама видела ту девушку и слышала её признания собственными ушами.

— Доброе утро, Мотылёк. О чём задумалась?

Поднимаю глаза от альбомного листа, где красовалась половина графского тела, нарисованная простым карандашом, та самая, что сексуально пускала слюни на подушку.

— О тебе, — отвечаю искренне, так как хоть и чуть сонные, но внимательные глаза напротив всё поймут.

— Мне нравится. Покажешь? — Лев кивком головы указывает на листы в моих руках.

Встаю с кресла и заползаю на край постели. Сейчас от вида голой мужской груди в нескольких сантиметрах от меня дико смущаюсь, поэтому сразу впихиваю листы в протянутую ладонь.

— Пейзажи, — удивляется де Бомарше, хотя я сама поразилась, когда поняла, что именно начала рисовать на первом листе.

И это была не осень и не кладбище, а ранняя зима, как сейчас. Деревья, припорошенные снегом, несколько птиц и тропы животных в лесу, что стоял в метре от этого дома.

— Наброски, — поправляю мужчину и от волнения начинаю теребить кончик косы, так как он доходит до своего портрета. Очередного.

— О! Это я точно заберу.

— Зачем? Страдаешь нарциссизмом?

— Нет. Боюсь, что юная художница так изумительно передаёт мой образ, что вскоре ей не понадобится оригинал.

Удивлённо изгибаю бровь, так как мне казалось, что такие мужчины, как граф де Бомарше, ничего не боятся, тем более быть позабытыми какой-то женщиной.

— Шутишь?

— Нет.

— Если тем самым пытаешься сделать комплимент моему таланту, то огромное спасибо.

— Насчёт комплимента не отрицаю, но я сказал то, что думаю.

Зелёные глаза смотрели в упор и без капли иронии. Так необычно видеть этого потрясающего мужчину без каких-либо масок на лице.

— Тогда мне придётся вас огорчить, граф Дракула, — тоже абсолютно серьёзно начинаю я, приближая своё лицо к его. — Мне абсолютно не нужен оригинал, чтобы вас рисовать. Достаточно просто закрыть глаза, и образ на моей сетчатке как тату.

Страшно вот так признаваться, поэтому закрываю глаза, словно демонстрируя то, о чём говорю.

— Тогда не будем закрывать глаза. Смотри всегда на меня, Мотылёк.

Прежде чем успеваю взмахнуть веками, на мои губы ложится глубокий и чувственный поцелуй. Лев всегда так целует, что пальцы дрожат и почва уходит из-под ног, а в данный момент постель. Пара секунд, и мир смещается в горизонталь.

Глаза приходится всё-таки открыть. Я уже лежу поверх мужской груди, а мои ручонки бесстыдно тянутся к волосам Льва. Не препятствую, так как этот обмен нежностями нравится нам обоим.

— Так о чём именно ты думала, когда я проснулся?

Хитрый и внимательный, подготовил меня к допросу.

— Думала, как такой заботливый друг, как ты, может заниматься торговлей детьми.

Зелёный взгляд леденеет, и я пугаюсь, что перешагнула ту невидимую черту, за которой мне и моим вопросам нет места.

— А действительно, как?! Поехали. Сама всё узнаешь.

Мягкий нежный котик Лео исчезает, а холодный и расчётливый граф де Бомарше уже тянет меня за собой из постели.

— Мне не особо хочется, Лев.

— А придётся, Клара Вениаминовна.

Спорить сейчас равносильно самоубийству. Я уже одета, остаётся только накинуть пальто и взять рюкзак. Леонардо же одевается очень быстро прямо передо мной, что вызывает очередной прилив вожделения и смущения при виде перекатывающихся мышц тела и ловких пальцев.

— Мотылёк, твой взгляд меня раздевает быстрее, чем я одеваюсь.

Морщусь от досады, что, как всегда, поймана с поличным, поэтому ничего не говорю, а просто хватаю рюкзак и несусь вон из спальни. Вот же я совсем … северный пушной зверёк.

Торможу в гостиной перед камином и энергично собираю принадлежности для рисования. Всё аккуратно складываю стопочкой на журнальный столик, как раз когда появляется Третьяков.

Я уже успокоилась, да и с одетым мужчиной мне становится сразу легче, поэтому спешу изменить планы.

— Я бы лучше поехала домой.

— Позже, Лар. Сейчас ты поедешь со мной.

— Уверена, у тебя с утра есть более важные дела.

— У меня всегда есть дела, но сейчас мы их подвинем.

Лев просто подхватывает мою ладонь и тянет к выходу. Быстро нажимает на большой сенсорной дисплей около дверей, и замки открываются.

— Мы не попрощались с Захаром и Ликой. Как-то неудобно, — пытаюсь оттянуть момент, но Третьяков, не задерживаясь, идёт к автомобилю.

Нас, оказывается, уже ждут.

— Яровой знает мои привычки, тем более мы с ними ещё увидимся.

Буквально впихивает моё тельце в салон джипа и следом садится сам.

— Илья, в замок. В клинику.

У меня в груди словно кусок льда застрял. Что там вчера говорил Лев про неведенье? Кажется, я согласна с ним. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Лев, я действительно не хочу знать подробности этого … бизнеса.

Он молчит и даже на меня не смотрит. Единственное, что сейчас нас связывает- это его пальцы, крепко удерживающие мою ладонь.

Тоже умолкаю, больше не пытаясь избежать правды. Тем более телефон его сиятельства разрывается от входящих звонков.

— Лариса Николаевна, меня сегодня до обеда не будет. Перенесите встречи. Меня беспокоить только по чему-то чрезвычайному.

Он завершает короткий монолог и откладывает телефон на сиденье.

— Наверное, мне пора в отпуск, — вдруг неожиданно выдаёт, но я теряюсь, не зная, к кому именно обращается граф.

Смотрит он при этом в окно.

— Конечно, Лев Николаевич. Вам бы не помешало. Уже три года не отдыхали.

Мужчина кивает, словно в такт своим мыслям, при этом нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей кисти. От этой совсем невинной ласки кровь в моём теле медленно вскипает, от чего глыба льда медленно тает.

Поэтому, когда мы паркуемся перед входом в клинику, я настроена так же решительно, как и хозяин этого места.

Мы не говорим весь путь до отделения, но это и хорошо. От воспоминаний того пятничного вечера и взгляда охраны на мою персону меня немного потряхивает. В поисках поддержки непроизвольно сжимаю сильнее пальцы мужской ладони.

— Не бойся, Мотылёк.

Ну ему-то говорить легко, а я тогда столько страха натерпелась.

Едва заходим в отделение, к нему спешат двое медиков. Больничный коридор пуст, и выясняется, что сейчас у пациентов время завтрака. Они ещё буквально минуту о чём-то говорят, а потом уходят в сторону.

— Идём в кабинет главврача, — распоряжается Третьяков и тут же ведёт меня.

Едва поспеваю за его широким шагом, но не возмущаюсь. Проходим мимо столовой, где вижу много беременных женщин разных возрастов. Сглатываю тяжёлый ком в горле и тороплюсь за Лео.

В пустом кабинете главврача суровый граф усаживает меня в большое кресло, несмотря на мои попытки сесть на стул для посетителей.

— Смотри, читай, — выкладывает передо мной больничные карты.

От волнения буквы скачут, и я выхватываю только отдельную информацию в виде имён, возрастов и непонятных диагнозов.

— Лев, прошу, давай общими человеческими словами.

Карты прибавляются, а моя способность к восприятию уменьшается.

— Хорошо. Это беременные женщины. Ситуации у всех разные, но итог один — им всем не нужен в итоге ребёнок.

— Не нужен?! Как так? — я давлюсь удивлением и воздухом, забывая сделать вовремя вдох.

Третьяков осторожно хлопает меня между лопатками, но, когда кашель не прекращается, несётся к кулеру и приносит пластиковый стаканчик с водой.

— Спасибо. Извини, — хриплю, когда голос немного восстанавливается. — Почему им не нужны их дети?

— Кто-то не успел сделать аборт, у кого-то медицинские показания как у моей жены, им мы разрешаем родить раньше, пытаясь потом спасти малышей. Всех детей устраиваем в семьи, частенько за границу, естественно, не бесплатно и после заключения супернавороченных договоров о неразглашении. Но есть несколько отличительных пациенток, и одна из них та самая, с которой вам с Натальей удалось побеседовать.

Он неожиданно замолкает, нервно сжимая пальцы в кулак. Упирается им же в подлокотник моего кресла.

— Отличительные — это сумасшедшие?

— И да, и нет. Одна, что видели вы, действительно имеет проблемы с психикой, а вторая здоровая во ВСЕХ аспектах, но её родители против ребёнка. Девочке только шестнадцать, у неё любовь всей жизни, от которой она и забеременела, но только эта любовь, получив красивый чек, скрылась в неизвестном направлении, а девчонка уверена, что ей все лгут, и желает рожать и воспитывать.

— Ты заберёшь у неё ребёнка?

Не могу понять, что сейчас чувствую — страх, гнев, отвращение или восхищение тем, что Третьяков делает в принципе доброе дело.

— Заберу, Лара. Так надо! — срываясь от меня к окну, резко бросает мне своё решение.

— Не надо на меня рычать, Лев Николаевич.

— А не надо смотреть на меня как на зверя, терзающего невинного ягнёнка, — огрызается граф, но взгляда от меня не отводит.

— А как смотреть? Ты хочешь отобрать у женщины её дитя.

— Ей шестнадцать!

— И что?! Её папочка с мамочкой боятся позора? Значит, пусть она лишится малыша ради их покоя и чистоты?

— Боже, Лар, ты истинная Илларионова. Прямо слышу голос твоего отца.

— Лев, это не голос моего отца. Ему бы не пришлось делать такого выбора!

Третьяков хмурится, не понимая, о чём я. Вот я и сама не знаю, зачем собираюсь вскрыть свою последнюю тайну, но чёрт, это бесчеловечно лишать кого-то его же ребёнка.

— Это мои слова, граф Дракула, только мои, потому что у Илларионова дочь не может иметь детей от слова совсем и никогда.

Леонардо застывает.

— Да-да. Представляешь, я-то самое чёрное пятно на безупречной репутации великого гинеколога. Он не смог вылечить единственную дочь, хотя буквально опыты на мне ставил, но ничего не дало результаты. Во мне не оказалось ни грамма яйцеклеток, так что даже ЭКО мне не может помочь.

Третьяков молчит, разглядывая меня сочувствующим взглядом, от чего мне становится ещё хуже. Отец тоже так на меня смотрел, а потом и мама, когда он ей признался, не получив положительного эффекта от последней попытки. Она подключилась в группу поддержки сочувствующих, и наша соседка тоже, а теперь ещё и Лев. Это точно перебор.

Подлетаю с кресла, роняя часть карт на пол, но едва это замечаю. Мне надо на воздух, а лучше обратно в свою квартиру, в норку, где можно зализать все раны и снова спрятаться от всех этих сочувствующих.

— У меня нет и не будет детей, но, Лев, если бы он был, я бы умерла за него. И неважно, сколько тебе лет и какая история сопровождает зачатие. Главное, это желание любить.

Я больше не смотрю на мужчину и просто выбегаю из кабинета. Несусь обратной дорогой прочь от этого сосредоточия беременных, о чём я могу лишь мечтать.

Навстречу мне выходит Илья, и я по глазам его вижу, что он по мою душу, но ошибаюсь.

Он открывает дверь с каким-то очередным мудрёным замком и выпускает меня из отделения.

— Мы вас отвезем домой, Клара Вениаминовна.

— Я могу сама, — хриплю из-за слёз, что полное горло, но реветь — это не мой конёк.

— Погода и дороги оставляют желать лучшего. Позвольте нам доставить вас в целости и сохранности.

Киваю, иначе не могу. Мне с молоком матери и первыми шагами прививали на любезность отвечать любезностью.

Илья дарит мне подобие улыбки, и мы вдвоём чинно следуем прочь из замка.

В душе дыра, в голове бардак, и всё-таки, когда усаживаюсь в салон джипа, я оглядываюсь на балкон, где впервые познакомилась с графом.

Дракула там. Точит меня своим зелёным взглядом, что меня не спасает даже расстояние. В голове звучит будто его голос: «А что ты думала, Лара, я милый и пушистый котик?! НЕТ. Я лев, и я сжираю мне неугодных».

От собственной шизофрении застываю не в силах отвести взгляд от мужского силуэта. Километры боли и отчаянья линчуют моё тело, сердце, мозг.

Я, ешкин кот, люблю этого кровопийцу!

— Это вас, — врывается в моё истерзанное сознание голос охранника.

Илья протягивает мне свой ушной наушник. Недоверчиво смотрю на устройство, но прижимаю к уху.

— Я тебя всё равно поймаю, Мотылёк. Ну а пока лети.

Спокойный, но словно надтреснутый голос Третьякова наполняет меня своим бархатным звучанием.

Передатчик забирают, а меня усаживают в машину.

Это сейчас де Бомарше сказал мне прощай, но как-то временно что ли?!

Ничего не соображаю, гормоны словно разом взбесились, и теперь меня постоянно штормит до трясучки в руках.

Таблетки. Мои особенные пилюли, что прописал отец на постоянной основе. Я же забыла их выпить вчера и сегодня пропустила утренний приём.

Лев прав. Сейчас мне определённо точно надо лететь домой, а дальше на свежую голову разбираться в СВОИХ чувствах.