Глава 18

Когда замок щелкает, я заношу над собой гаечный ключ замерзшими руками. Главное  – не оплошать. Вдыхаю и выдыхаю перед тем, как размахнуться.

Но в дверном проеме виднеется силуэт Артема. Я отвыкла от света, и даже тусклое свечение фонаря кажется ярким до слепоты, но невозможно с чем-то спутать этот размах плеч и твердую походку, которой он движется в мою сторону.

Гаечный ключ выпадает из обмякших пальцев. Пришел. Он здесь. Рядом.

Всё кончено? Можно расслабиться?

Как же я боялась, что в перестрелке могли ранить Артема… или убить его…

Но он жив, и я влетаю в его объятия, не видя перед собой ничего. Меня отвлекает стороннее покашливание. Напрягаюсь всем телом, смотрю на мужчину, что стоит чуть поодаль. Он высокий, в нем чувствуется военная выправка. Седые волосы зачесаны назад, а в колючих глазах ни единой эмоции.

Кто он? Очередной приятель того блондина? Или товарищ Артема? Его нужно опасаться? Что он тут делает?

– Дадите нам пять минут? – Артем оборачивается на мужчину.

– Не задерживайся, – соглашается тот и удаляется к автомобилю белого цвета, что припаркован возле поворота, в двадцати метрах отсюда.

– Что произошло?

Я цепляюсь задубевшими пальцами за воротник куртки Артема и никак не могу согреться, кажется, продрогла насквозь.

– Всё хорошо, Софья.

– Ты убил его, да? – оглядываюсь, страшась увидеть тело в луже крови, но кругом пусто. – Он мертв?

– Ранен. Не переживай. Тебе нечего бояться, всё кончено.

– Значит… значит мы можем поехать отсюда?

Артем бросает быстрый взгляд на курящего мужчину, прислонившегося к боку машины. Тот физически не может слышать наш разговор, но у меня такое чувство, будто он умеет читать по губам, потому что на моем вопросе легонько ухмыляется.

– Послушай меня, – горячие ладони ложатся на плечи, укутывают в мужскую куртку, так вкусно пахнущую сигаретами и горькой туалетной водой. – Софья, просто выслушай. Сейчас я закажу тебе такси и прослежу, чтобы ты села в него. Ты поедешь прямиком домой, поняла? Выпьешь там коньяка и постараешься уснуть.

– А ты?..

– Мне нужно уехать. – Он проводит по глазам, смахивая невидимую паутину усталости. – Этот человек – он из органов.

Непонимающе смотрю на Артема, а тот не спешит объясниться. Он достает из кармана мой мобильный телефон, вручает, на секунду коснувшись моих ледяных пальцев.

– Один бы я с ними не справился. Фил вызвал своих парней, они бы либо изрешетили меня, либо сотворили бы что-то с тобой. Я не мог так рисковать. Я всё рассказал знакомому следователю. Обо всем. Чистосердечное признание, если хочешь. Теперь ни один из этих мудозвонов не притронется к тебе, потому что ближайшие пятнадцать лет они будут гнить в тюрьме.

Во мне не укладывается сказанное, я не могу уловить логическую цепочку. Зачем Артему куда-то уезжать? Чтобы дать свидетельские показания? А как он сумел прилететь, рассказать всё полиции и поехать сюда? Сколько же времени прошло?

Последние вопросы я задаю вслух, и Артем поправляет.

– Я был в городе, разбирался с делами. Плохо разбирался, видимо, раз мою девушку в этот момент похитил какой-то урод. Не переживай, – повторяет он мягче и губами касается виска. – Их уже увезли.

– Миронов! – кричит нам мужчина (судя по всему, следователь) и показывает на часы.

Артем кивает, и тут до меня доходит.

Чистосердечное признание – это же…

– Тебя тоже могут посадить! – ахаю я.

– Меня непременно посадят, – он мягко улыбается. – Но для начала я заложу каждого, кто есть в этом городе.

– Нет, нет, – качаю головой, закусываю губу, лихорадочно соображая. – Надо попросить Дениса Владимировича о помощи! У него наверняка есть знакомые адвокаты, тебя вытащат…

– Софья, прошу тебя, не говори ничего моему отцу. Уж тем более не унижайся перед ним. Он и сам узнает, что сынок понес заслуженное наказание.

– Он узнает не то! Тём, услышь меня! Ему нужно рассказать! Ты жив остался только благодаря нему. Однажды он уже латал тебя после огнестрельного. Ему не привыкать вытаскивать тебя из передряг.

– Это другое. Отец не пойдет на сделку, потому что тут замешены не только наркотики.

– Убийства? – одними губами.

– Не только. Я руки кровью не марал, но с парнями всегда общался тесно. Кто докажет, где заканчивался мой криминал и начинался их?

Мне становится тяжело держать себя в руках. Потому что хочется закричать, хочется оградить Артема, помочь ему. Спасти от самого себя.

– Миронов, закругляйся! – вновь доносится до нас голос следователя, но я слышу его будто в тумане.

– Секунду!

Артем заказывает с моего мобильного такси, и спустя пару минут передо мной паркуется черная тонированная иномарка. Она столь сильно напоминает машину блондина, что меня начинает тошнить, когда я смотрю на затемненное окно.

– Всё будет хорошо, езжай, – Артем распахивает передо мной дверь. – Софья…

– Да?..

– Не вздумай меня навещать. Тебе не нужен в парнях сиделец. Ясно?

Ответа он не дожидается. Развернувшись, уходит к белой машине, а я вжимаюсь в кожаное сидение и пытаюсь не разреветься, пока иномарка несется в коттеджный поселок.

***

Артем хотел поступить правильно. Слезть с иглы – не наркотической, но близкой к тому – безболезненно и без потерь. Он долго готовился к тому, чтобы уйти, пытался покончить с делами мирно. Догадывался, конечно, что его так просто не отпустят, но надеялся, что сумеет обойтись малой кровью.

Чего он точно не ожидал, так это звонка от Фила. Дрожащего голоса Софьи, хрусткого, тающего словно мартовский снег. Артем научился читать её интонации, и сейчас она была дико напугана. Небезосновательно.

Её могли изнасиловать… могли убить…

Филу ничего не стоило попробовать «сестренку» ненавистного компаньона, вздумавшего уйти. Чисто из желания мести или банальной похоти. Он хотел Софью ещё при первом знакомстве, и лишь чудо помогло ему удержаться от того, чтобы не сломать её сейчас.

Это всё вина Артема. От первого до последнего мгновения. Он собственноручно привел Софью в руки Фила. Подставил. Бросил совсем одну. Приблизил к себе и тем самым совершил самую грубейшую ошибку.

Он… он любил её. Наверное, это любовь, когда ты не можешь надышаться человеком, когда боишься за него сильнее, чем за себя.

Он помнил, как она выскочила перед машиной после свадьбы, как призналась во всем, как плотно сжимала губы, ожидая ответа. Помнил её расширившиеся от удовольствия зрачки – там, в джакузи отеля, – помнил всё до мельчайших подробностей. Помнил и не хотел забывать. Добровольно впустил в себя яд, имя которому – привязанность, страсть, любовь.

Надеялся порвать ради неё с прошлым, но то оказалось сильнее. И чтобы у Софьи всё было хорошо, он обязан сделать единственный правильный поступок за всю бестолковую жизнь.

Бесполезно выходить из игры мирно. Надо действовать грубо, но результативно.

В тюрьмах не любят тех, кто сдает своих же. Но плевать. Он никогда не стремился быть верным сообщником. Софья важнее всего.

Его история была короткой (это пока, он обязательно повторит её во всех деталях), а единственное, о чем Артем попросил: не защита для себя, а возможность попрощаться с Софьей. Он должен объясниться перед тем, как опять исчезнуть.

В гаражах их ждала четверка бывших компаньонов, но ребята из органов действовали быстрее и четче. Всего несколько минут понадобилось, чтобы повязать каждого. Филу прострелили плечо, и он клялся, что найдет Артема и уничтожит, пока его тащили в микроавтобус.

Пусть они сидят долго. Так долго, чтобы Софья успела позабыть тот страх, который испытала сегодня. Чтобы она уехала далеко-далеко и освободилась от клейма по имени «Артем Миронов», который только и умеет, что терять дорогих ему людей. Он с самого начала знал, что сближаться с Софьей – громадная ошибка.

В последний раз запоминает её черты, нежные и плавные. Проводит ладонью по распущенным волосам. Думает сказать о своих чувствах, но понимает, как тупо и нелепо это прозвучит. Кому интересны признания уголовника?

Нет уж. Пусть она уходит, живет своей жизнью, учится в университете и спит с хорошими парнями.

Будь свободна, Софья.

Будь счастлива.

***

Я не помню, как такси доезжает до коттеджного поселка. Не слышу, как разрывается телефон от звонков перепуганных Ирки с Никой. Не вижу ничего перед собой, но выхожу и, спотыкаясь, иду к воротам. Над коттеджным поселком кровавыми всполохами расцветает рассвет.

Надавливаю на звонок, ключей-то нет. Заспанная мама открывает дверь и что-то спрашивает, но уши забиты толстым слоем ваты. Ничего не могу разобрать. Кажется, мама понимает – со мной что-то неладно, – потому что лицо её меняется, она пытается дотронуться до моего лба, машет перед лицом руками.

– Мне нужен Денис Владимирович… – бормочу и поднимаюсь наверх, в кабинет отчима.

Его там не обнаруживается (конечно же, кто сидит в кабинете ранним утром?), но у меня нет сил искать его по дому. Падаю в кресло и просто застываю. Кости ломит, ноги болят от неудобных туфель. Кажется, я заболеваю, но это мелочь по сравнению с остальным. Уткнувшись носом в куртку Артема, пытаюсь сосредоточиться.

Денис Владимирович врывается в кабинет, за ним следом туда прибегает мама. Отчим встрепан и бледен. Он показывает маме на дверь и говорит ей что-то, наверное, просит выйти, потому что она нехотя кивает. Всё как в замедленной съемке, не со мной, с кем-то другим, а я – сторонний наблюдатель.

В мини-баре отчим достает непочатую бутылку с коньяком, берет стакан. Подумав, наполняет его до половины.

– Пей, – коротко приказывает Денис Владимирович, и моё горло обжигает горечью.

Всё в точности как требовал Артем. Приехать домой, выпить коньяка. Алкоголь расползается, обволакивает, притупляет панический ужас, что скопился внизу живота.

– Рассказывай.

– Вы уже знаете… про…

Слов не находится, я невразумительно мычу и дрожу всем телом. Отчим накидывает мне на плечи плед, закутывает целиком, оборачивает словно гусеницу в кокон. А затем кивает. Медленно, будто сам не верит.

– Увы. Меня известили, что Артем дошел до закономерного финала. Не расстраивайся, Софья, это было лишь вопросом времени.

Он опять даже не допускает возможности чистоты собственного сына. Доброты его помыслов или ситуации, в которой ему пришлось пойти на сотрудничество со следствием. Думает, будто я приехала сюда только из-за того, что Артема забрали.

Почему так?

– Вы хотите помириться с сыном? – цежу, подавшись вперед. – Так помогите ему выйти. Он не должен сидеть. Он не такой… он признался, чтобы защитить меня…

Слова даются тяжело. Наверное, во мне включился механизм защиты, поэтому воспоминания последних нескольких часов кажутся размытыми, почти нереальными. Я несколько раз сбиваюсь и начинаю сначала, а Денис Владимирович внимательно слушает.

Впервые мне хочется поблагодарить судьбу за отчима. Маме бы я всё равно не смогла признаться. Она бы плакала и переживала, просила меня не ввязываться в очередные проблемы. А Денис Владимирович смотрит с железным спокойствием, не лезет и не закатывает глаза. Только периодически подпихивает стакан с коньяком, когда меня начинает совсем уж сильно трясти.

И когда я заканчиваю, он дает короткий вердикт:

– Я не уверен, что смогу вытащить его.

– Почему?

– Потому что я не волшебник. Думаю, Артем своим чистосердечным обеспечит себе лет десять срока. – Он морщится, когда я начинаю всхлипывать. – Тихо, девочка. Как жаль, что мы не уберегли тебя. Что я, что мой сын.

– Денис Владимирович! Вы вообще услышали, что Артем не виноват?

– Он виноват. Давай смотреть на вещи трезво. Он виновен не меньше своих дружков, просто он нашел в себе силы свои ошибки признать. Я тоже не безгрешен, – глаза его опасно сверкают на этих словах, – и мне хорошо известно, как тяжело бывает искупить вину. Я обещаю найти ему хорошего адвоката, позвоню знакомым из органов. Что-нибудь придумаем.

– Поговорите с ним, – не прошу, но умоляю. – Выслушайте его.

– Обязательно. Отдыхай, Софья. День был долгим и тяжелым.

То ли от количества выпитого, то ли от тотального недосыпа, но меня штормит, и путь до комнаты кажется бесконечным лабиринтом. Непонимание будущего давит под ребрами. Реальность пропадает и вновь появляется, будто бы картинка барахлит. Я рушусь прямо в одежде на кровать, пишу девочкам короткое смс и засыпаю быстрее, чем они успевают прочитать его.

***

Я умудрилась проспать целый день и проснуться только к вечеру, разбитая, размолотая в порошок. Мне то холодно до озноба, то так жарко, что хочется содрать с себя кожу. Ну вот, ко всему прочему ещё и заболела.

По стеночке, еле-еле переставляя ноги, иду на кухню, где наливаю целый стакан воды и опустошаю его залпом.

– Как ты себя чувствуешь? – Мама застывает в дверном проеме, окидывает меня взглядом, в котором читается искреннее волнение. – Денис мне всё рассказал.

– Мам, я не желаю слышать о том, что Артем плохой или…

Вместо того, чтобы завести очередную пластинку про запрет отношений и «я-же-тебе-говорила», она подходит и крепко прижимает меня к себе.

– Я не знаю, хороший Артем или плохой, но он – мой сын, – заявляет безапелляционно, чем окончательно рушит мою картинку мира. – Мы со всем разберемся. Ох, да ты же вся горишь!

Интересно, что переменилось в её мировоззрении за несколько дней? Я ждала атаки и мысленно готовилась обороняться, но мама даже не пытается скандалить.

А вот врача она вызывает, несмотря на мой отказ. Тот измеряет температуру, выписывает кучу таблеток и требует соблюдать постельный режим.

Собственно, на иные режимы я неспособна. Лежать, уставившись в потолок, – единственное верное решение в ситуации, когда ты вообще не понимаешь, что происходит.

Подруги пишут, переживают, заваливают вопросами. Они до сих пор не знают, что конкретно случилось, и куда я смылась за те пять минут, что Нику тошнило в туалете. Я и сама не знаю, но по ощущениям – той ночью переломалась вся моя жизнь.

Сколько дадут Артему, если посадят? Пять лет, десять, пятнадцать? Когда он вернется, кем станет? Я ведь понимаю, что тюрьма – это не санаторий, это место, где люди ломаются.

«Не вздумай меня навещать», – да с чего он вообще взял, что может решать за нас обоих.

Его куртка лежит в кресле. В карманах нашлись ключи от квартиры и какая-то мелочь. Он оставил ключи сознательно, понимая, что нескоро приедет туда? Или забыл, когда укутывал меня?

Всю следующую неделю я провожу в постели. Меня воротит от вида еды, мне тяжело вставать, я даже не могу читать, потому что сразу же устаю. Тошнота, кашель и озноб – вот мои товарищи на ближайшее время.

Зато впервые у меня появляется возможность думать. Много. Почти бесконечно. Анализировать. Искать объяснения.

– Давай поговорим, – в один из вечеров прошу маму, которая всё это время не лезла с нравоучениями и вообще ненадолго стала той, прежней мамой, которой я всегда восхищалась. – Извини, что я ушла из дома, но…

– Не извиняйся. Мы обе хороши. Я сошла с ума и прогнала тебя, мне за это потом Денис мозги промыл, – она кладет руки на живот. – Ты вспылила и восприняла мои слова в штыки. Разве тут только твоя вина? Увы, нет. Я, знаешь, чего боюсь? – мотаю головой. – Тебя потерять. Отпускать тебя не хочу никуда, мне очень страшно, что моя малютка вырастет и уедет. Ты отдалишься от меня, а я как дальше буду? Кто меня выслушает? Кто даст трезвую оценку, когда я не смогу? Вот только сейчас додумалась до этого. Поступаю с тобой как будто ты моя собственность.

– Всё равно извини, мам, – я тяжко вздыхаю. – Я – сплошная нервотрепка. Значит, ты не против нас с Артемом?

Я, конечно, с трудом понимаю, что подразумеваю под словом «нас», потому что не могу представить наше совместное будущее. Артем сам запретит к нему приближаться. Неужели его всё-таки обвинят? Это не дурной сон, не ночной кошмар?..

– Я не понимаю ваших отношений, но я приняла их, – мама отвечает не сразу и долго подбирает слова. – Мне хватило двух недель без тебя, чтобы правильно расставить приоритеты. Ты неравнодушна к Артему? Хорошо, я готова с этим смириться. Он – не чужой мне человек, и если ты считаешь его достойным… я просто буду наблюдать со стороны.

Я догадываюсь, что мама недоговаривает, и в её словах чувствуется фальшь. Она раздражена, недовольна и не может выплеснуть свой негатив, боясь снова потерять меня. Но пока она не проедает мне мозг упреками и не требует забыть о Миронове-младшем, всё не так уж и плохо.

Мы обязательно докажем ей, что поступили правильно.

Только бы Артем вернулся.

Я знаю, что Денис Владимирович занимается делом сына, но подробностей он не разглашает. Просто приходит домой позднее обычного – то есть практически ночью, – пьет много кофе и постоянно держит наготове телефон. А спустя три недели после той ночи он стучится ко мне в спальню.

– Мы можем надеяться на условное, – объявляет вместо приветствия. – Рано говорить о чем-то конкретном, но варианты имеются.

Надеяться?

Это хорошо или плохо?

Сколько ждать оглашения приговора?

Разве люди не годами ждут решения суда, разве их не мотают по разным инстанциям?

– Когда будет известно точно? – заглядываю в глаза отчима с надеждой, но тот отводит взгляд.

– Следствие может затянуться, некоторые дела рассматриваются и по полгода.

Полгода. Бесконечное множество дней непонятно где. Не в тюрьме, но в следственном изоляторе. Вдалеке от дома.

– Не куксись, Софья, – Денис Владимирович почесывает щетину. – Мы сделали невозможное, изначально планировалось семь лет. Я целое состояние отдал и все свои связи поднял, чтобы скостить срок. Если ему дадут условное, считай – отделается испугом.

– Я могу его увидеть?..

Отрицательно мотает головой.

– Артем очень просил тебя не впутывать и по казенным учреждениям не катать. Пожалуй, я соглашусь с ним.

– А как-нибудь связаться с ним можно? Поговорить?

– От телефона Артем отказался принципиально. Поэтому насчет связаться – очень вряд ли.

– Хорошо, но записку я могу написать? Вы же его увидите? Передайте ему, это же несложно.

Денис Владимирович неоднозначно пожимает плечами, а я несусь к письменному столу, вырываю из тетрадки листок в клеточку и пишу короткое послание, в которое вкладываю все свои эмоции.

Я буду тебя ждать.

И мне плевать, какое мнение на этот счет у Миронова Артема.

***

О том, что Артема выпустили на свободу, я узнаю не от него самого и даже не от Дениса Владимировича – от мамы. Причем когда она чисто случайно (а на пятом месяце беременности она всё делает чисто случайно) выбалтывает, что он уже неделю как дома, то издает характерное «Ой!»

– Кажется, Артем попросил Дениса, чтобы Денис попросил меня не рассказывать тебе, – смущается мама. – Всё забываю, катастрофа какая-то. Не говори им, что узнала от меня, ладно?

Она хихикает и ожидает от меня какой-то реакции, но я могу лишь стоять с тарелкой хлопьев в руках и хлопать ресницами.

Потому что приличных слов нет, а матом я при маме не ругаюсь.

Я прилежно училась, не ввязывалась в неприятности, подрабатывала в ларьке с кофе и планировала уехать из коттеджа к летним каникулам. Сумма на первоначальный взнос для съема уже была отложена.

Я хотела вести себя правильно, а ещё ждала. Не надоедала, не пыталась связаться с Артемом, не доставала Дениса Владимировича, но ждала каждый гребаный день. Его освободили (всё-таки условка!), он не сядет в тюрьму. А он даже не позвонил.

Первоначальный взнос я проматываю, купив билет на самолет в один конец – на сегодняшний рейс, поэтому по заоблачной цене.

Ключи от квартиры Артема тяжело лежат в ладони как самое грозное оружие. Меня разрывает от злости и беспомощности. Мне хочется орать, выть от бессилия и того, что Миронов-младший плевать хотел на мои чувства. Даже не позвонил. Не написал. Ещё и отцу запретил рассказывать. Решил за нас обоих, опять включил плохого мальчика.

Или забыл?..

Три месяца – долгий срок для отношений, которые даже не начинались. Это я отказывалась от свиданий и считала дни до встречи, а он вполне мог забыть о сводной сестре, которая умудрилась в него втюриться.

Приезжаю туда, где была всего единожды, но до сих пор вспоминаю эти дни блаженства с трепетом. Как будто мир разукрасило яркими цветами в те дни, когда мы с Артемом всё-таки поняли, что враждовать у нас не получится.

Смотрю в окна – горит свет.

Тем хуже для Артема Миронова, потому что я настроена на решительный разговор.

Отпираю дверь и мысленно ожидаю увидеть его в коридоре, сосредоточенного или даже взбешенного. Ведь я посмела нарушить пространство, вторгнуться, влезть. Но свет погашен и в коридоре, и на кухне. Долго думаю, стягивать ли кроссовки или устроить маленькую месть, испачкав весенней грязью полы. Ладно, дольше копошиться буду. Иду так.

Артем стоит на балконе спальни и курит. В темноте, если не считать приглушенного света ночника. Я наблюдаю за тем, как тлеет сигарета, как дым рассеивается, скрадывая острый профиль. Я вновь ощущаю себя той, прежней, девчонкой, которая до одури боялась подойти к будущему сводному брату. Которая глазела на него издалека, не понимая, что конкретно она испытывает: раздражение или интерес.

На него можно смотреть бесконечно, словно на пляску пламени. Мне не напитаться, не побороть своё любопытство. Я боялась увидеть в его чертах что-то новое. Боялась следов на коже, свежих шрамов, надумывала себе всякого и тотчас отгоняла эти мысли.

Но он совсем такой, как три месяца назад.

Оборачивается, выбрасывает тлеющий окурок в окно и качает головой.

– Уходи, – короткий приказ.

– И тебе привет, – мило улыбаюсь, закипая изнутри. – Как дела, чего нового?

– Софья, уйди, я тебя умоляю. Давай не будем усложнять. Купить билет на самолет или сама доберешься?

Он входит в комнату, и та начинает казаться маленькой, тесной для нас двоих. Переступаю с ноги на ногу.

– Зачем ты так поступаешь, Тём? – спрашиваю, не особо надеясь на ответ. – Зачем издеваешься над нами обоими? Ты же знал, что я ждала.

– Отстань, прошу тебя. Ты сама понимаешь, как нелепо выглядишь? Приехала без разрешения и чего-то ожидаешь от меня? Твою мать, Софья, у меня вполне может быть другая женщина! Тебе так не кажется?

Любимая тактика Артема – ошарашить, заставить сомневаться и отступить под напором его уверенности. Нетушки. Не понимаю, что произошло за три месяца, почему он так резко переменил своё мнение по поводу наших отношений и что опять надумал себе. Но я готова биться до последнего.

Закладываю прядь волос за ухо и чеканю каждое слово:

– Не отстану. Ты можешь сколько угодно бегать, но уже даже родители смирились с нашими отношениями. Только ты до сих пор сопротивляешься. Ты боишься испортить меня? – он не отвечает, но щека его дергается. – Боишься причинить мне вред? – вновь угадываю, потому что губы Артема сжимаются в тонкую нить. – Думаешь, что портишь всё, к чему прикасаешься? Ты считаешь, меня так легко испортить? Я такая слабая и беззащитная? Тём, ты глубоко ошибаешься.

– Прекрати меня так называть!

Он замахивается и ударяет в стену с такой силой, что разбивает костяшки пальцев. Я перехватываю ладонь и смотрю на то, как кровь стекает с длинных, тонких пальцев.

– Ты придурок, Тём, – специально выделяю слово интонацией. – Но я тебя люблю. Вот и всё.

Он спотыкается на слове «люблю», опускает голову, нащупывает в карманах пачку сигарет. А я наконец-то выдыхаю, потому что признание давно жгло горло, да только сказать его было некому. Не самой же себе признаваться в любви к человеку.

Любовь не спрашивает разрешения, когда врывается в сердце, ломая ребра. Ей плевать на предпочтения и комплексы. Она не позволяет выбирать тех, кто «подходит» тебе. Вопреки всему.

Если вдуматься, любовь – неизлечимая болезнь, и я заражена ею от кончиков пальцев до макушки. Каждая молекула моего тела переполнена этим ядом.

Я считаю про себе. Один, два, три. Ну же, Артем, ответь хоть что-нибудь. Я устала быть той, которая кидается под машины, которая мешает тебе сбежать, которая признается и готова к равнодушию. Четыре, пять, шесть. Ты можешь не испытывать ко мне ничего, но имей храбрость хотя бы признаться в этом.

Семь, восемь, девять, десять.

– Софья, ты надеешься, я изменюсь? – он закуривает, и едкий дым штурмует мои легкие. – Стану хорошим мальчиком? Тебя не смущает, что твой парень – бывший уголовник? А другие мои грехи не пугают? Представь, как здорово будет представлять меня твоим друзьям?

– Тём, прекрати ёрничать. Я ни на что не надеюсь и ничего не боюсь. Уже говорила тебе, но повторюсь, если ты запамятовал: я хочу жить сегодняшним днем. С тобой вместе. Почему ты не даешь мне возможности самой решить, чего я хочу? Если мои чувства не взаимны – скажи. Только честно.

Затягивается, молчит. А я думаю о том, какой замечательной идеей было не снимать обувь. Потому что стоять перед парнем в носках и ждать удара – такое себе удовольствие.

– Уходи, – произносит Артем холодно. – Мне нечего тебе больше сказать.