Глава 21.

Именно секс потребовал Андронов за спасение Максима из тюрьмы. Как оказалось, это было бесполезным поступком, ведь собственного сына он не оставил бы гнить в тюрьме. А меня до сих пор пробирает дрожь отвращения, когда вспоминаю над собой дряблое тело и сверлящие душу глаза.

В голову словно забивают гвоздь злобы, в глазах щит от обиды. Я ведь не шлюха! Какое он имеет право так говорить?

Но руку не убираю, даже поглаживаю твердыню вверх-вниз, в очередной раз удивляясь, как подобный агрегат в меня помещается.

Вижу протянутый как жало язык и тут же прикусываю его зубами. Ровно в тот же момент, когда пальчики сжимают мягкую мошонку.

Так ему.

– Лана, блин! – на мгновение отпускает он меня, но тут же приходит в себя, шумно выдыхает и хватает за плечи. И все-то ему нипочем. Надо было откусить, чтобы всякие гадости не говорил.

– А нечего из меня шлюху делать! – руками упираюсь в грудь, на что Макс только разворачивает меня и резко кладет на спортивный стол с голубым сукном. Придавливает рукой и шепчет на ухо.

– Не напомнишь мне, кто хотел выйти замуж за Виталеньку, чтобы никогда не нуждаться в деньгах, а под боком держать удобного любовника?

– Это было давно, Максим.

– Хочешь, чтобы стало приятно?

– Ты можешь о чем-нибудь кроме секса думать? Там секретарша за дверью. Или ты и ей делаешь приятно? Может позовешь?

– Ревнуешь, детка? – хрипит он, рукой массируя затылок. Прижимается стояком, и я закрываю глаза. Считаю до десяти.

– Мне дела нет до твоих жен, до твоих любовниц. А тебе не должно быть дело до меня, – пихаю я его ногой, но тот даже не шевелится. Только гладит кончиками пальцев мне шею, разносит чудовищные импульсы по телу. Сносит крышу. Плавит клетки мозга, как маршмэллоу в кофе. А заменяют все серое вещество приторной жижей.

– Чтобы я от тебя отказался, придется меня убить…

– Ты не был раньше таким мудаком, – поворачиваю голову, и Макс усмехается, касается губ, жмется, рукой между ног трет. Хорошо хоть я в брюках. Нужно остановить его. Что-то сказать обидное. – Влияние папочки?

Максим тут же напрягается, отводит бедра и резко меня поднимает.

Голова аж закружилась.

Но тут чувствую захват руки на подбородке, четкое требование смотреть в глаза. А там яд. Он пропитывает пагубным желанием кожу рук, что медленно, так протяжно гладит Максим.

– Как и у любого человека, у тебя очень избирательная память, – скалится Макс и чуть толкает меня назад. Под его напором шагаю, не понимаю, что именно он имеет в виду.

– Ты о чем?

– Забыла, как я толкнул тебя парням на развлечение?

Медленно качаю головой, пока он укладывает меня на стол и крутит перед лицом карандаш. Точно такой же желтый карандаш, наточенный до остроты шила.

Такое не забывается.

Тот ужас, страх, неверие, что любимый, который только что звал меня сбежать с ним, отдает, толкает на растерзание друзьям детдомовцам.

Втроем на одну. Платье красивое в клочья. Белье впивается в кожу. А Макса нет. И никого нет. А в глазах от слез все плывет. А член главного насильника в городе, лучшего друга Максима уже касается обнаженной кожи. Уже готов меня проткнуть. И все это на камеру снимается.

Сейчас даже не верится, но мне помог случай. Карандаш в руке. Проколотые яйца не простил бы мне ни один мужчина. Вот и Антон Громов не простил. Сбежал из больницы, чтобы найти меня и убить.

И убил бы. Он был так близок. Кончик лезвия ножа касался моей груди, точно так же, как сейчас кончик простого карандаша в руках Максима.

Тогда я уже перестала верить в чудо, готова была отдаться на милость старухе с косой, что мелькала где-то неподалеку. Макс спас меня. Может быть это и стало одной из причин моего желания любой ценой вытащить его из тюрьмы. Даже ценой собственной чести.