Глава 5.

– Света, ты где? – тут же напрягается Женя, и мне перед ним вдвойне неудобно. Он настолько безопасный в плане чувств, что порой кажется игрой воображения. Макса же я ощущаю кожей, каждым натянутым нервом, стоит ему появиться в зоне ста метров.

– Я перезвоню, – кладу трубку и зло смотрю на дверь. Так, чтобы она сейчас загорелась и сожгла наглую морду Одинцова. Но раз магией я не обладаю, остается магия слова.

– Уходи, я уже сплю.

– Не правда. Ты даже душ не приняла.

Оборачиваюсь, чтобы глянуть нет ли скрытых камер. Я в свое время хлебнула.

– Я уже разделась и готова принять душ.

– Давай я осмотрю тебя. Ты же так и не зашла к врачу.

Ну это уже не просто наглость, это полное отсутствие совести и каких-либо понятиях о приличиях. Хотя, о чем я? Максим и приличия – понятия просто диаметрально противоположные. И, кажется, я совершаю страшную ошибку, когда открываю дверь, чтобы высказать ему за его некорректное поведение. Как ребенку.

Открываю дверь совсем немного, но в проем тут же влезает его плечо, и как его не пихай обратно, он все равно зашел и закрыл за собой дверь. На замок.

– Я буду кричать, – тут же беру с подноса кружку, потому что знаю, стоит ему ко мне прикоснуться, о приличиях забудут все.

– Я ничего не буду делать, если… – он делает шаг. – Сама не попросишь.

– А, ну в таком случае, – отставляю кружку, на мгновение опускаю взгляд, чтобы глянуть, как ладно его бедра облегают светлые брюки. – Мне нечего бояться.

Как же легко пожалеть о своих словах, когда чувства не в ладах с разумом. Стоило мне поднять взгляд, заглянуть в эти синие омуты, как мне становится нечем дышать, а стены как будто смещаются, комната становится размеров гроба, в который кто-то кладет мою совесть, мои обиды, мои страхи.

Остаются только желания. Порочные. Грязные. Преследовавшие меня столько лет и нисколько не сбывшиеся с Женей.

С ним я просто ощущала секс. Просто фитнес.

А с Максом даже на расстояние настоящее моральное насилие над чувствами.

Он делает шаг, а я отступаю.

– Ничего не будет, понял? – хриплю, тяну руку к шее, а там как будто ремень кто-то натягивает. Душит. – Все в прошлом.

– Тогда почему ты трясешься? Почему облизываешь губы, почему жалишь меня взглядом?

Кто? Я? Быть того не может.

– Тебе кажется. Это я просто зла и расстроена. Ты опять говоришь одно, а делаешь другое. Не приближайся ко мне! – сама делаю шаг, отталкиваю его так сильно, что он падает на кровать, а сама закрываюсь в душевой. Может он уйдет?

Слышу шуршание за дверью и проверяю ее. Надежно ли закрыта. Блин, что ему стоит ее сломать, если он чуть дверцу хонды не вырвал.

– Максим, я хочу помыться.

– Так я вроде не мешаю, или тебе помощь нужна?

Да, психиатра, пожалуйста. Потому что такая боль в груди и тахикардия от одного его присутствия не норма. Наша жизнь с момента рождения не норма. И я не хочу, что сын хлебнул того же.

– Мне нужно, чтобы ты не ломал двери в ближайшие пол часа.

– Ты там мыться будешь или утопиться решила? Тогда я обещать не могу, – он уже дергает ручку, а я тут же спешу ему сказать?

– У меня сын. Я точно не утоплюсь. И тут даже ванны нет.

– Не знаю, не знаю. Ты, помнится, знатная врушка. Мне нужно проверить, – снова дверь шатается под его рукой, и я вздыхаю:

– Давай я буду с тобой разговаривать. Через дверь, чтобы ты знал, что со мной все в порядке.

– А через шторку нельзя?

– Нельзя.

– Тогда дверь подойдет. Нам не привыкать через нее болтать. Помнишь?

– Лучше бы забыла.

Вспоминать, как он меня трахал, а я отдавалась, как течная самка не очень хочется. Тем более, думала, что он мне родной брат. Кошмар.

– А я вот не смог забыть. Ничего.

– Значит не пытался, – немного расслабляюсь и начинаю раздеваться, встаю в душевую и протяжно вздыхаю, когда прохладные струи опаляют саднящую кожу. Надо было все-таки попросить пару антисептиков. Но было не до того. Главное, с Демьяном все в порядке.

– Ты что там? Тебе не больно, помощь не нужна?

Господи, ну когда он угомонится.

– Похоже, помощь нужна тебе. Сексопатолога. Нельзя так много об этом думать.

– Учитывая, что у меня секса не было больше трех лет, можно…

Замираю с руками на голове и прислушиваюсь, как будто могу услышать по его голосу врет или нет. Врет, конечно, не мог же он… То есть…

– Не верю.

– Могу доказать.

Мне становится смешно. Продолжаю мыться и говорю:

– Это невозможно, Макс. А твоим словам я не поверю.

– Стоит тебе только прикоснуться ко мне самой, и я кончу, – почему-то в этот раз голос я слышу гораздо ближе. По телу проносятся на скорости мурашки, а спины касается что-то скользкое.

– Вот скотина! – кричу и делаю разворот, замахиваюсь, но рука остается в цепких пальцах, а передо мной стоит Максим, не шевелится. На грудь смотрит и дернуться не дает.

– Ебать, они стали такими крупными… а соски темными, – он поднимает осоловелый взгляд, пока его рубашка мокнет от брызг.

А я только смотрю, как к рельефным мышцам липнет ткань. На руки, исполосованные венами, точно такими же как на члене, что явно вздыблен под светлой тканью брюк.

Господи…

Меня срочно нужно спасать. Вытягивать из болота, в которое Макс нас снова тянет. Ни любви, ни доверия, ни привязанности, голая, ничем не прикрытая похоть. Грязная, и столь возбуждающая, что в голове шумит волнами прибоя, как возле пляжа, где мы когда-то придавались разврату.

Это какое-то помутнение рассудка, разве должны люди чувствовать такое, разве должны они страдать по касаниям друг друга, по оргазмам, что дарили. Почему нельзя просто жить, просто улыбаться без желания сожрать.

– Ты кормила грудью?

– Да… – и каждый раз представляла, что на меня смотрит он. Вот так, как сейчас.

Вот и все. Макса кроет, потому что я ничего не могу сделать с собой. Он уже тянет руку, он сейчас меня коснется, и я погибну, подохну от жажды втянуть в себя его член, облизать тело. Надо что-то придумать. Надо себя спасти.

– Я замужем.