Глава 14

Если это была проверка на прочность, то я ее не прошел. И не в том ведь дело, что не привык я видеть у себя на кухне полуголых девиц. В этом-то как раз не было ничего необычного.

А вот в чем действительно было дело, я понять не мог. В усталости? Или в том, что Романовой оказалось слишком много в прошедшем дне? И поэтому я так странно реагировал на нее?

Странно… Если бы это называлось именно так. Но нет, то, что я испытывал, носило совсем другое название. Я хотел эту девчонку. Хотел так, что ни о чем другом не мог думать. Все силы уходили на то, чтобы не наброситься на нее прямо здесь.

Я рассматривал белые капли на ее ногах и думал о том, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее. Даже разденься она сейчас полностью передо мной, это не произвело бы большего впечатления. Откровенная нагота цепляет на уровне инстинктов, я же не просто сходил с ума от желания, но наслаждался той картиной, что была перед моими глазами. И рисовал продолжение. Представлял, как дотрагиваюсь кончиком пальца до ее бархатистой кожи и размазываю крохотную капельку. Одну, другую, чтобы потом скользнуть по ногам вверх, задирая футболку и обнажая бедра. Потянуть выше, избавляя девушку от этой ненужной тряпки. Опустить на стол, нависая сверху и смотреть, смотреть как розоватая дымка смущения покрывает ее с ног до головы. Как растекается румянец по нежному лицу, медленно стекая к груди. Как напрягаются и твердеют соски под моим взглядом и учащается дыхание от осознания того, что я сделаю в следующее мгновенье.

Я безумно хотел это видеть. Поднять опрокинутую бутылку и осторожно вылить оставшиеся капли ей на грудь. Опьянеть от того, как они будут ласкать ее кожу, щекотать, спускаясь к животу и пробираясь в аккуратную ямку пупка. Я уже завидовал этим каплям за то, что они могут касаться ее. Хотел повторить их движение. Глазами. Пальцами. Языком. Слезать все до последней крохи, чтобы потом насладиться только ее вкусом. Потянуть с бедер кружево белья и услышать сладкий вскрик, когда я раздвину ноги и дотронусь губами до горячей влажности. Доводя до исступления нас обоих, чтобы потом повторить все заново, потому что одного раза мне точно не хватит.

От собственных мыслей потемнело в глазах. Я в самом деле был пьян, одурманен этой девочкой, джинсы нещадно давили, а боль в паху сделалась нестерпимой. Это было уже не желание — пламя, растекающееся по венам и бьющее в виски. Последние остатки рассудка таяли, превращаясь в жалкие ошметки, подобные тем размокшим салфетками, что валялись на полу под ногами в луже молока. Они ни на что были не годны, как и мой чертов здравый смысл.

Неужели ты не видишь, не понимаешь, что происходит? Убегай, исчезни отсюда. Оттолкни меня, потому что я сам вряд ли смогу остановиться.

Она не уходила, продолжая мою агонию. Переступила с ноги с ногу, и крошечные белые капельки, соединившись в тоненькую струйку, побежали по коже вниз. Я сглотнул, снова представляя, как слизываю эту струйку языком.

Пальцы помимо моей воли потянулись к ее ногам, повторяя рисунок, оставленный молочной дорожкой. Какая же нежная была у нее кожа! Как самый нежный шелк.

Откуда взялись в моей голове эти дурацкие эпитеты? Я не узнавал сам себя. Я вообще не понимал, что творится, и что эта девчонка сделала со мной.

Уходи. Если ты не сделаешь это прямо сейчас, то потом я уже никуда не отпущу тебя. Убирайся! Спасай себя… и меня, пока еще можно.

— Что вы… делаете? — она будто дотронулась до меня своим хрипловатым шепотом. От чего ее голос хрипел? От испуга? Или от желания? Я должен был узнать это. Убедиться, что она чувствует то же самое. Что сжигающий меня дурман охватил и ее. Убедиться прямо сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У тебя ноги в молоке. И холодно, наверно, босиком стоять, — то, что я и сам в таком же виде, еще и почти сижу в луже, как-то не хотелось принимать во внимание. Как и то, что я который раз за вечер меняю свое обращение к Романовой. Но обращаться к ней на «вы», сейчас, когда все, о чем я думал — так это о том, как поскорее добраться до ее вожделенного тела, было, по крайней мере, нелепо.

— Не холодно… — снова прошептала она, отступая от меня на шаг и почти упираясь спиной в кухонную стенку. Все-таки боится? Что ж, правильно делает, но наверняка не представляет и десятой части того, что творится в моей голове. Знала бы — уже бы точно сбежала.

— Салфетками не получится… Молока много, нужна тряпка и побольше.

Она как будто дразнила меня своим еле различимым шепотом. Прикасалась на короткое мгновенье и тут же отстранялась, не позволяя мне насладиться ее касаниями. Я смотрел, как шевелятся ее губы, и продолжал сходить с ума. Это походило на медленную, мучительно сладкую пытку. Когда ты умираешь, истерзанный желанием, но все на свете готов отдать, чтобы эти минуты не заканчивались.

Сейчас казалось, что ей могу позволить все на свете. Девчонке, которую знал лишь два дня. Разрешить ей сделать со мной все, что она захочет. И как захочет. И исполнить все ее желания. Все до единого.

Прежде единственной женщиной, с которой я был готов на что-то подобное, была Психея. С ней единственной мне хотелось отпустить все свои тормоза. Я был уверен, что она поймет и сможет все это разделить. Как случилось, что ее место занял совершенно чужой человек? Девушка, с которой меня не должно было связывать ничего, кроме работы. Если я сейчас дам волю своим чувствам, как мы завтра появимся в офисе? Как я приведу ее на встречу с Леванесом, если буду думать при этом о том, что делал с ней в постели?

Я всегда внушал своим сотрудникам, что такие отношения недопустимы. Что работать и спать вместе, при этом не ущемляя ни одно, ни другое, невозможно. Обязательно придется делать выбор. И мне придется, если сейчас я не смогу остановиться. Но стоят ли несколько часов пусть даже крышесносного секса того, чтобы ради этого поступиться многолетними планами? Мне нужен был контракт с Костесом и все то, что я мог получить от сотрудничества с ним. И помочь в этом могла только Романова, поэтому я буду совершенным идиотом, если сейчас испорчу то, к чему стремился столько времени.

Я просто изнемог без моей Психé, вот и повелся на прелести этой юной красотки. Но и она сама, наверняка, если и уступит мне сейчас, завтра будет жалеть. Сбежит, чего доброго, и что я тогда стану делать? Где найду нового экскурсовода и как объясню Олегу Евгеньевичу, почему не сработался с его ученицей?

Я выдернул из упаковки все оставшиеся салфетки и швырнул их в молочную лужу. К желанию теперь добавилась злость. На девчонку за то, что торчит здесь в таком виде вместо того, чтобы спать и видеть десятый сон. И на себя самого, что позволил себе все эти фантазии. Она табу для меня. Под запретом во всех отношениях. Мы проведем вместе несколько дней, пока она будет сопровождать группу, а затем расстанемся навсегда. И я забуду об этой ночи, обо всем, что творилось в моей голове и об этой агонии, в которой нахожусь сейчас. Я найду Психé и смогу, наконец, с ней реализовать все, что будоражит сейчас кровь. С той, которой я нужен и которая хочет меня, а не с этой девочкой на одну ночь.

Я хотел ее ничуть не меньше, но кажется, мне удалось взять себя в руки, чтобы хотя бы не накинуться на нее. И каким бы сильным ни было искушение, я слишком хорошо понимал, какую цену придется заплатить в том случае, если я поддамся ему. А платить был не готов.

Поднялся, сгребая с пола вымокшую бумагу, и, открыв дверцу под раковиной, швырнул всю эту кучу в мусорное ведро. Вряд ли уборку можно было считать завершенной: на полу осталось еще довольно много жидкости, но сейчас мне на это было плевать.

— Оставьте все, как есть, домработница уберет утром, — я снова перешел на «вы», но это позволило хоть немного дистанцироваться. — И ложитесь уже, наконец!

Мои слова звучали резко и почти зло, и глаза девушки распахнулись с изумлением обидой. К болезненной тяжести в паху добавилась жгучая горечь, комом вставшая в груди. Сожаление. Я не должен был грубить и винить Романову в том, что случилось. Но и по-другому вести себя не мог, почти ненавидя ее сейчас за те чувства, которые ей удалось вызвать и пробудить во мне.