45. Клим

С нижней ступеньки буквально спрыгиваю, гонимый переизбытком адреналина, но всеми силами стараюсь не показать своего возбуждения. Оно запечатано внутри, а внешне я абсолютно спокоен, непроницаем. Никому не нужно знать, что творится в моей душе, в насколько тугие узлы скручены у этого отмороженного типа в серой толстовке нервы. Никому. Тем более Нечаеву.

Даже не пытаюсь подсчитать, как много денег ушло на взятки — это пустое. Зряшное занятие, потому что заработаю ещё. Нужно быть наивным идиотом, чтобы считать: срочное свидание с задержанным в приватной и тихой обстановке может ничего не стоить. Но ради такого случая, ради возможности заглянуть в нутро Нечаева, когда он сбит на землю окончательно, лишённый надежды, я готов отдать всё, что зарабатывал так долго.

Засовываю руки поглубже в карманы брюк, перекатываюсь с пятки на носок, пока товарищ в форменной одежде крутит замок, распахивая передо мной решётчатую дверь. Тяжёлая и местами покрытая ржавчиной, она со скрипом поддаётся нажиму. Но наконец я могу войти в длинный сумрачный коридор, где по углам паутина, а штукатурка на стенах украшена уродливыми проплешинами и пятнами плесени.

Тоскливо.

— Вперёд до упора, — негромко то ли приказывает, то ли просит дежурный конвоир, и я прибавляю шаг.

Пока не дохожу в молчаливом сопровождении до бронированной двери в самом дальнем конце коридора.

— Он там? — интересуюсь, хотя и так знаю ответ. Просто тишина угнетает.

В ответ сухой кивок головы и рука с крупными пальцами открывает специальное окошечко, чтобы доказать: мы пришли по адресу.

Заглядываю в зияющее отверстие — совсем небольшое, но его скромных размеров хватает, чтобы увидеть Нечаева и испытать укол радости в самое сердце. Злобной и мстительной радости. Так тебе, сука.

— Один час? — уточняет конвойный, а я киваю.

Да, один час. И очень надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы расставить все точки в нужных местах.

А ещё надеюсь, что ничья кровь в итоге не прольётся, хотя за себя и не могу ручаться на сто процентов.

Снова оглушительный лязг замка. Моя жизнь в этот момент, будто собранная по кусочкам большая мозаика. Сотни осколков, миллион запахов, эмоций и ощущений. Звуки, отголоски воспоминаний, перешёптывание призраков за спиной — я весь из этого состою. И сейчас, чем шире передо мной открывается дверь, тем сильнее осознание: всего несколько шагов отделяет нас с Нечаевым друг от друга.

И их нужно пройти. А это, как оказывается, самое сложное.

Инстинктивно сжимаю в карманах руки в кулаки, ткань брюк натягивается до тихого треска, а глаза жадно впитывают каждую черту на уставшем лице. Стёпа смотрит на меня, не мигая, чуть склоняет голову в сторону, как застрявший в кроне дерева филин, а в глазах загораются и тухнут мысли. И кажется, каждую из них могу прочесть, ибо у самого похожие. Потому что главный лейтмотив нашего с ним сосуществования в рамках одной Вселенной — ненависть.

Всегда идеальная причёска слегка растрепалась, пара прядей упала на лицо, делая Нечаева будто бы моложе, а тусклый блеск глаз — опаснее.

Продавленная койка скрипит, когда он удобнее усаживается. Не пытается встать, не норовит броситься ко мне, на меня. Просто сидит, нога на ногу, обхватив руками колено и едва заметно покачивает стопой в дорогом ботинке. Но я вижу, как сильно вздулись вены на предплечьях, как крепко сцеплены в замок холёные пальцы. Нервничает. Выжидает.

Это всё тот же Нечаев, которого я знаю столько лет. Но сейчас, в условиях тесной и пыльной камеры, где воздух пахнет сыростью и тленом, он будто бы кем-то другим кажется. То ли налёт лоска слез лохмотьями, то ли сами стены давят на Стёпу, лишая привычной почвы под ногами, не знаю.

— Проходи, раз пришёл. — Широкий хозяйский жест, будто он хочет предложить мне целый мир, и кривая усмешка на тонких бледных губах. — В этих апартаментах, правда, тесновато — ты-то вон какой вымахал… бугай. Но в тесноте, да не в обиде. Да, Климушка?

От этого обращения передёргивает, словно надо мной разверзлись сейчас небеса, а на голову льётся тонна ледяной воды. Так называли меня родители. Так называл Нечаев, когда… когда всё ещё было хорошо.

— Да, дядя Стёпа, поместимся, — возвращаю Нечаеву долг, назвав так, как звал его долгие годы до всего того дерьма.

Улыбка причиняет боль в натянутой коже на щеках и наверняка больше всего напоминает сейчас оскал, но Нечаев не из робкого десятка, его сложно испугать.

— Я бы налил гостю коньяка, но, — разводит широко руками и тихо смеётся, — в этом дворце сухой закон. Как при Горбачёве.

Он паясничает, а я присаживаюсь на край железного стола, приколоченного к полу, и складываю руки на груди. Смотрю на носок своего ботинка, насвистываю что-то себе под нос, давая понять, что он может хоть усраться, меня его идиотские приколы вряд ли тронут.

Мне на самом деле удивительно легко сейчас и спокойно. И хоть нож пришлось сдать при входе — всё-таки иногда правилам приходится следовать, — но чувствую в себе достаточно сил, чтобы придушить Нечаева одним движением.

И он это знает, потому что его энтузиазм и поток странных шуточек иссякает.

— Зачем ты пришёл? — спрашивает, и я слышу в его голосе такую усталость, которая даже меня способна привалить. — Я не хочу тебя видеть. Я никого не хочу видеть. Я спать хочу!

Он выплёвывает последние слова, повышая голос до какой-то визгливой, совсем не мужской, ноты, а я энергичнее болтаю ногой. Будто бы нервный тик начался, а Нечаев следит за моими движениями, словно я сраный гипнотизёр в дешёвом цирке.

Равнодушие к истерикам оппонента — верный путь к победе в споре. Потому что никому не нравится, когда его несомненно очень важные слова игнорируют. Нечаев не исключение, потому что он вообще не привык к такому. Его-то всегда слушали и слышали.

— Не голоси, — прошу, морщась от стреляющей боли в висках. Слишком много во мне накопилось усталости, чтобы организм работал, как швейцарские часы. — Ты думал, самый умный? Что всегда тебя будут отмазывать, всегда можно будет плясать на чужих костях, словно на танцполе?

— Надо было тебя грохнуть тогда, — бормочет, а я пожимаю плечами.

— Чего ж не грохнул? Я ведь часто задавался этим вопросом. Почему я не сдох? — усмехаюсь, спрыгивая со стола, и делаю шаг к Нечаеву. — Зачем-то же это было нужно, да? А потом понял: чтобы тебя, мразь, по стенке размазать. И, кажется, у меня получилось.

В подобных моментах, если верить кинематографу, нужно стать в центре комнаты, поднять руки и голову повыше и захохотать. Но мне не смешно. Устал дико для подобной театральщины.

— Нихрена у тебя ещё не получилось, щенок, — злость в глазах Нечаева, острая, как катана. Того и гляди, на части искромсает. — Кишка тонка.

— Вот и проверим, чья кишка толще.

Делаю ещё один шаг, а воздух в комнате плотный настолько, что забивает ноздри жидким цементом. Нечаев следит за моими перемещениями, а выпуклый кадык дёргается вверх-вниз. Неужели он меня боится? Или так страшно в целом по счетам платить?

— Ну так… почему не убил?

— О, это было слишком просто, — кривая ухмылка, и Нечаев пальцем вытирает капельку слюны, выступившую в уголке губ. — Ты должен был прочувствовать на своей шкуре, чем оборачивается посягательство на моё. Ты решил увезти мою дочь! — Его голос становится вмиг очень низким, на грани слышимости, а мне становится смешно. Дочь, надо же. — Ты, сволочь, настроил Машу против меня. Я столько сил в неё вложил, столько времени…

— Ты больной? Я ни разу ничего плохого Маше о тебе не сказал. Если бы… она бы так легко тебе не поверила. Мне казалось, что Бабочку нельзя в эту грязь вмешивать. Какой бы ты ни был подонок, но я не хотел, чтобы Маша страдала. Я берёг её, всегда берёг.

— Бабочку, — усмехается и на мгновение прикрывает глаза. — До сих пор так её называешь. Господи, как меня это прозвище дебильное бесило.

— Потерпишь.

— Кстати, я был уверен, что ты сдохнешь от болевого шока или сепсиса, но живучим оказался. И да, ни одна живая душа не имеет права трогать мои вещи.

— Вещи?

От его слов меня мутит, а на корне языка скапливается вязкая горькая слюна. Сплёвываю на пол, но мерзкий привкус никуда не девается.

— Маша — не вещь! — выталкиваю слова на волю и, рванув вперёд, одной рукой хватаю Нечаева за шею, а второй сминаю рубашку на его груди. — Не вещь! Ты решил всё за дочь, тварь. Хотя… какая она тебе дочь, да?

Нечаев даже не пытается вырваться, поражённый моими словами. Тем, что я знаю эту маленькую тайну. Лишь лицо его стремительно бледнее, уходя в синеву.

И отпускаю его, даже спустя минуту ощущая влажную липкость чужого пота на своей ладони.

Нечаев тяжело дышит, а взгляд почти безумный. Нравится ли мне видеть, как слой за слоем с него слетает шелуха, обнажая все страхи? О да, бесспорно.

— Откуда… как? — его голос, как эхо в горах: глухой и слабый.

— Места знать надо. Помнишь же поговорку: всё тайное становится явным. Не врёт народная мудрость.

Меня разбирает смех, а это плохой признак. Очень плохой.

— Маша… она тоже знает?

Отрицательно качаю головой. Я не хочу больше лжи, даже если дело касается Нечаева. Лишнего мне от него не надо. Всего лишь справедливости и отмщения.

— Ты скажешь… скажешь ей?

Прищуриваюсь, размышляя. Пытаюсь в самого себя заглянуть, чтобы найти ответ на этот вопрос. Я сам ещё ничего не решил, но понимаю, что это будет правильно.

— Да. Наверное, да.

Нечаев медленно кивает, растирая бледные ладони, и кажется сейчас почти нормальным человеком. Будто бы даже у него в груди не червивое яблоко, а самое настоящее сердце.

— Ты её не обижал? — зачем-то спрашивает, а я усмехаюсь.

— Думаешь, у тебя есть право задавать такие вопросы? После того, как ты продал её.

Нечаев закрывает глаза, а потом резко их распахивает, окуная меня в болото своих эмоций.

— Ты её обижал? — резче повторяет вопрос, а я тяжело вздыхаю. — Как она вообще? В порядке?

Мне становится смешно от нелогичности его действий. Ну не должны те, кто меняют детей на деньги, волноваться о них. Впрочем, говорю:

— Я люблю Бабочку. Всегда любил и всегда буду. Потому нет, я её не обижал. И да, она в порядке.

Нечаев будто бы выдыхает с облегчением и упирается пустым взглядом в невидимую точку за моим плечом. В тишине проходит минута, вторая, а потом он говорит:

— Я пытался её любить, как родную. — Его голос ровный и монотонный, словно он говорит о видах на урожай, а не о чувствах к дочери, пусть и неродной. — Очень пытался, но с каждым днём всё хуже получалось. А когда понял, что она действительно решила убежать с тобой, хотя я и против был ваших отношений… тогда до меня дошло, что я могу хоть в лепёшку разбиться, она всегда выберет тебя. Несмотря ни на что.

— А чем же я был так для неё плох?

Я знаю ответ на этот вопрос, но хочу услышать его от Нечаева. А тот, будто бы сожалея о минутной слабости, прожигает меня яростью во взгляде:

— Потому что ты такой же, как твой отец. Неблагодарная скотина и предатель! Один у меня бабки решил забрать, его сынок за дочку принялся. Гнилая порода. Ты думал, у отца твоего не получилось мои счета почистить, так ты на Машке женишься и вот так вот всё получишь? Хера тебе лысого, понял?!

Изо всех сил пытаюсь не сорваться. Лишь сильнее сжимаю кулаки, почти ломая тонкие кости. Глухая боль отвлекает, рассеивает кровавую пелену перед глазами, и я снова могу дышать.

— Какое же ты алчное ничтожество, — качаю головой, даже не пытаясь оценить масштаб его идиотизма.

— Да пошёл ты, ясно? Деньги, бизнес — единственное, чем я мог гордиться. Я построил всё своими руками, всё выгрыз зубами, а твой папаша…

Он дёргается, захлёбываясь своей злобой. Ненавистью упивается, а я понимаю, что капля за каплей из меня вытекает терпение.

— Ты не имеешь права даже мыслью касаться отца. Из-за тебя у него случился сердечный приступ. Ты подставил его, опозорил, всё отнял, а сейчас ещё предателем называешь?

Нечаев скалится, обнажая не только идеально белые зубы, но и гнилое нутро.

— Петя заслужил. Как и его приятель Савельев. Я ни о чём не жалею.

Он замолкает, а я не выдерживаю. Просто не могу сдержаться, когда он так нагло ухмыляется, вываливая в грязи остатки всего, что было хорошего в моём прошлом — мою память о родителях.

И я бью, хорошенько размахнувшись. Один точный удар, настолько сильный, что отдаётся в плече вспышкой боли. Нечаев заваливается набок, оседает пыльным мешком, хватаясь за скулу.

— Тварь, — выплёвывает вместе с сукровицей, а я растираю кулак. — Твой папаша целый год выводил бабки в оффшоры. Слышишь меня?! — Нечаев выравнивается, обжигая меня взглядом. — Блядь, больно.

— Я тебя сейчас голыми руками не части разорву, если не перестанет нести этот бред! — говорю, подавшись вперёд. Наши носы буквально соприкасаются, а ненависть исрит в воздухе бенгальскими огнями. — Ты же знаешь, что это не он. Это же бухгалтер ваш, Синицын. Какого хера ты всё ещё елозишь эту чушь? Отца давно реабилитировали, одному тебе неймётся!

Этой истории лет почти столько же, сколько и моим шрамам. В один момент всё изменилось, и мы до сих пор не можем всё это расхлебать. Нечаев так глубоко утонул в своей злобе, ненависти, что никакие доводы так и не смогли переубедить его, что нечистым на руку оказался вертлявый очкарик Синицын, а не мой отец.

— Отец бы никогда тебя не предал, он любил тебя! — Я отхожу подальше от Нечаева, потому что боюсь: следующий мой удар станет для него фатальным. — А ты? Поверил сплетням и фальшивым документам? Урод ты, Стёпа. Ты развалил отца бизнес, всё у него отнял, пустил нас всех по миру. Радостно было, да? Топтать нашу жизнь понравилось? Ради чего? Чтобы убедить самого себя, что прав, а все остальные — наглые подонки? Что у тебя в голове, Стёпа?

Я выдыхаюсь и, сгорбившись, хватаюсь руками за край стола. Сердце колотится в груди невыносимо. Ощущение такое, будто меня раз за разом бьёт копытами взбесившаяся лошадь.

— Скажи, Нечаев, когда Синицына посадили, потому что он утащил у других серьёзных ребят хуеву тучу денег, а потом признался, что и вас он кинул так же, у тебя ничего в груди не ёкнуло? Ты в самом деле до сих пор свято веришь, что именно отец с Савельевым тебя тогда нагреть пытались? Ты совсем дебил?

Нечаев откидывается на стену, глядя на меня из-под тяжёлых век. И мне почему-то кажется, что корни этой истории намного глубже, а деньги — лишь вершина айсберга. Удобная версия и последняя капля.

И он подтверждает мои догадки, хотя времени на откровения остаётся совсем немного.

— Эх, Клим. Если ты думаешь, что деньги — это всё, то у меня для тебя плохие новости. Я никогда не прощаю предательства, а твой отец пусть не оказался вором — ладно, оставим это в прошлом. Но в кое-чём другом он знатно налажал. И это ему я ему просить так и не смог.

Когда-нибудь этот уродливый ком тайн и секретов прошлого засыплет меня окончательно.

— Я любил свою жену. Как оказалось, я однолюб. А знаешь, кто ещё её любил? — Наверное, я бледнею, потому что Нечаев смеётся. А отсмеявшись, поясняет: — Не ссы, не Петя. Савельев. А отец твой знал. Но не сказал. Вот видишь, какая цена его дружбы? А однажды — годы уж прошли, после смерти Томы, — мы напились с ним, тут-то он и не выдержал. Мол, дела давно минувших дней, всё прошло. Тогда как раз деньги стали уплывать. Одно к одному, одно к одному.

— То есть ты уничтожил моего отца за то, что он хранил чужую тайну? Ты точно больной… никогда к психиатру сходить не пытался?

— И за это в том числе, — скалится, пропустив мой последний вопрос мимо ушей, а приближающиеся тяжёлые шаги за дверью отсчитывают последние секунды нашего свидания. Топ-топ-топ. — Из-за твоего отца я столько лет принимал в своём доме человека, который спал и видел, как он уйдёт с моей женой в закат. И если бы Тома не умерла, кто знает, чем бы это закончилось. Но я гуманный человек всё-таки: никого из вашей гнилой гоп-компании не грохнул. Теперь жалею.

Он смеётся, наверное, и вправду упиваясь своим извращённым благородством.

— Ты думаешь, что имеешь право решать за людей, кого им любить? Ты сумасшедший.

Нечаев ничего не говорит, а его смех звенит в моих ушах даже тогда, когда я спустя каких-то полчаса мчусь на всех парах домой, к своей Бабочке.