Глава 1 Ника

В маленькие приморские города люди обычно приезжают либо влюбляться, либо умирать красиво. Я приехала выгорать тише, чем в большом городе, и делать вид, что это называется «взять сезонную подработку». Автобус высадил меня на площади, где всё пахло мокрым железом, жареной рыбой и морем — так, будто кто-то распахнул прямо мне в лицо гигантский солёный холодильник. Ветер сразу полез под ворот куртки, в волосы, в мысли. Здесь даже воздух вёл себя без церемоний.

Город назывался Соль-Берег, и, если честно, это было настолько поэтично, что хотелось немедленно кому-нибудь врезать. Набережная с низкими домами, облупленные лодки, чайки с наглыми мордами, будто они здесь мэры, а люди — временные квартиранты. Вывески качались на цепях, небо висело низко, сизо, как синяк под глазом после тяжёлой смены. И всё вокруг выглядело так, будто вот-вот пойдёт дождь, хотя он, возможно, вообще не прекращался никогда — просто иногда становился менее заметным.

Я закинула сумку на плечо и посмотрела на экран телефона. Три пропущенных от мамы, одно короткое сообщение от бывшего начальника подстанции — «если передумаешь, место придержим до конца месяца» — и ноль желания отвечать хоть кому-нибудь. Когда ты уезжаешь не к новой жизни, а от старой, в этом всегда есть что-то унизительное. Будто тебя не торжественно отпустили, а аккуратно отставили в сторону, как перегоревшую лампу: ещё тёплая, но уже бесполезная.

Частный медпункт располагался в двухэтажном доме возле гавани. Белая штукатурка, синие рамы, кривоватая табличка и дверь, которую ветер открывал без всякой записи на приём. Мне навстречу вышла женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой, в ярко-жёлтом дождевике и с таким лицом, будто она видела все виды человеческой глупости и даже завела для них отдельную картотеку.

— Белова? — спросила она, окинув меня взглядом.

— Пока да.

— Уже хорошо. Я Лидия Сергеевна. Руководитель, терапевт, бухгалтер, иногда психиатр поневоле. Если останешься дольше двух недель, будешь ещё и родственницей.

Я хмыкнула. Она мне понравилась сразу — а это со мной случалось примерно так же часто, как солнечное затмение по расписанию.

Внутри пахло антисептиком, старым деревом и кофе, который пережил не одну драму. Медпункт оказался маленьким, но живым: процедурная, смотровая, крошечный кабинет, узкий коридор с облупленной лавкой и шкафом, на котором лежал искусственный фикус, явно уже смирившийся со своей судьбой. Лидия Сергеевна показала мне, где что лежит, где журналы, где препараты, где ключи от комнаты наверху, которую мне выделили. Говорила быстро, чётко, без сюсюканья — как я люблю. Если уж тонуть, то хотя бы рядом с профессионалами.

— Здесь спокойно только с виду, — сказала она, пока мы поднимались по лестнице. — Летом туристы, осенью шторма, зимой местные дерутся от скуки и любви, весной всё сразу. Рыбаки, серферы, пьяные романтики, дети, старики, порезы, вывихи, утопления, инфаркты, укусы и чужое враньё. Справишься?

— Я работала на городской скорой.

— Тогда у тебя либо стальные нервы, либо уже никаких.

— Второе звучит честнее.

Она кивнула так, будто именно этот ответ и хотела услышать.

Комната наверху была крошечной, с железной кроватью, шкафом, столом у окна и видом на кусок моря между крышами. Серое, тяжёлое, рябое от ветра. Я поставила сумку на пол и на секунду замерла, потому что здесь было тихо. Не совсем — снаружи шумел порт, хлопали ставни, где-то кричали чайки, в трубе стонал воздух, — но не было главного: сирены. Не было рации, не было визга тормозов, не было чужого крика, который входит в кровь быстрее адреналина.

Тишина посмотрела на меня в упор. Я посмотрела на неё в ответ. Мы обе друг другу не понравились.

К вечеру начался дождь, настоящий, приморский, наглый. Он лупил по стеклу так, будто хотел войти без стука и проверить, правильно ли я живу. Внизу хлопнула дверь, Лидия Сергеевна кого-то отчитала за мокрые ботинки, потом зазвонил телефон, потом ещё один. Я спустилась раньше, чем меня позвали. Организм, как собака Павлова, уже всё решил за меня: звук вызова — значит, ты нужна. А если нужна, значит, ещё не развалилась.

Первые дни понеслись неровно и плотно. Турист с рассечённым лбом, мальчишка с крючком в ладони, женщина с приступом, старый моряк с давлением, девочка с температурой, парень с ободранными коленями и трагедией уровня античной драмы, потому что его бросила девушка. Я работала на автомате, будто руки помнили всё лучше головы. Люди приходили мокрые, злые, испуганные, пахнущие йодом, табаком, морем, дешёвым шампунем и жизнью. И мне это, к моему стыду, нравилось. Катастрофа всегда была для меня более понятной формой общения, чем нежность.

На четвёртый день я впервые услышала о Яре Коршунове.

— Если с воды привезут, звони сразу ему, — сказала Лидия Сергеевна, перебирая ампулы.

— Он кто, местный Посейдон?

— Хуже. Полезный человек с характером. Лодочная станция, спасение на воде, катера, буксиры, половина побережья у него на коротком поводке.

— Уже звучит как диагноз.

— Не обольщайся. Он красив ровно настолько, чтобы женщины сначала делали глупости, а потом — выводы.

— А мужчины?

— Мужчины рядом с ним просто стараются не выглядеть идиотами. Получается не у всех.

Я фыркнула и не стала уточнять. В маленьких городах имена некоторых людей произносят не как имена, а как погодные явления. Не человек, а устойчивый фронт. Не люблю таких заранее.

К ночи ветер поднялся так, что окна начали подрагивать в рамах. Море за темнотой не было видно, но его слышно было отлично: низкий, тяжёлый гул, как если бы где-то неподалёку дышало очень большое, очень злое животное. Я сидела в ординаторской с кружкой слишком крепкого кофе и пыталась читать старый журнал, когда телефон внизу зазвонил так резко, будто решил меня укусить.

Лидия Сергеевна взяла трубку, выслушала, коротко выругалась и подняла на меня глаза.

— На пирсе рыбака сорвало. Вытащили, но плохой. Машина из районной больницы застрянет на подъезде, пока тут всё заливает. Едем сами.

— Конечно.

— Возьми укладку, кислород, одеяла. И, Ника...

— Что?

— Если там будет Коршунов, не спорь с ним у воды.

— Почему?

— Потому что он тоже считает себя самым умным. А море очень любит таких сталкивать лбами.

Дорога до пирса заняла, кажется, минут десять, но в такую ночь время измерялось не минутами, а порывами ветра. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники двигались с обречённостью людей, которые знают, что не победят. Фары вырывали из темноты куски мокрого асфальта, заборы, скамейки, пустые качели, перевёрнутый пластиковый ящик, будто город уже начал разбирать себя на части. Когда мы выскочили из машины, меня ударило в лицо солёным воздухом так сильно, что я на секунду перестала дышать.

На пирсе орали. Ветер, волны, люди — всё сразу. Кто-то держал фонарь, кто-то пытался укрыть лежащего на досках мужчину брезентом, который немедленно выворачивало наизнанку. Я побежала, пригибаясь, с сумкой в одной руке и кислородом в другой. И почти сразу врезалась взглядом в него.

Высокий, широкий, насквозь мокрый. На нём была тёмная непромокаемая куртка, прилипшая к плечам так, будто её на него нарисовали прямо дождём. Волосы мокрые, лицо резкое, злое, сосредоточенное. Он держал пострадавшего за плечи и что-то говорил двоим мужчинам рядом — коротко, без суеты, так, как говорят люди, привыкшие, что их слушают не потому, что они громкие, а потому, что иначе будет хуже.

— Медики! — крикнул кто-то.

Он поднял голову, увидел меня, и на его лице отразилось ровно то же, что, вероятно, на моём: «Только тебя мне сейчас и не хватало».

— Поздно, — бросил он. — Его надо было вытаскивать быстрее.

— Отличное начало знакомства, — отрезала я, падая на колени рядом с рыбаком. — Может, ещё пару мотивирующих фраз? Они прекрасно восстанавливают сатурацию.

Он посмотрел на меня сверху вниз, как на особенно нервную чайку. Я — на него, как на особенно крупную проблему. У мужчины на досках была синюшная кожа, поверхностное дыхание, разбитая бровь, запах алкоголя и морской воды. Пульс нитевидный. Переохлаждение, травма, возможно, аспирация. Прекрасный набор для ночи, в которую мне хотелось только одного — чтобы никто не умер, потому что у меня не было сил снова собирать себя после этого.

— Одеяло, быстро, — сказала я. — И свет сюда. Не мне в глаза, господи, вы что, все в цирке родились?

— Ты всегда такая ласковая? — спросил тот самый мужчина.

— Только когда промокаю до позвоночника. Держите ему голову ровно.

— Я знаю, как держать голову утопающему.

— Поздравляю. А я знаю, как не дать ему умереть после того, как такие герои, как вы, притащили его на пирс без иммобилизации.

Его глаза в свете фонаря были тёмные, почти стальные. Не красивые в привычном смысле — слишком тяжёлые для этого. Такие глаза не обещают счастья, только правду и плохую погоду. И именно поэтому, наверное, я сразу почувствовала что-то опасное — не страх, не симпатию, а чистый, раздражающий, телесный сбой в системе. Будто кто-то мокрыми пальцами тронул оголённый провод под кожей.

— У него не перелом позвоночника, — сказал он жёстко. — Его ударило бортом, он ушёл под воду.

— А рентген у вас в зрачках встроен?

— А у тебя паника вместо мозга?

— Паника — это то, что будет у вас, если вы ещё раз полезете мне под руку.

Лидия Сергеевна хмыкнула так, будто мысленно уже делала ставки, кто кого задушит первым.

Мы работали на рывке. Я вставила воздуховод, подала кислород, проверила реакцию, приказала готовить перенос. Ветер рвал слова изо рта, дождь лез за воротник, пальцы скользили, но внутри меня вдруг стало пугающе ясно. Вот это я умела. Вот это было проще любви, проще сна, проще честности. Пока есть человек между жизнью и смертью, тебе не нужно отвечать на вопросы о себе.

Когда мы подняли пострадавшего, пирс качнулся под ногами. Один из мужчин оступился, и я инстинктивно шагнула ближе к краю, чтобы удержать носилки. В следующую секунду меня кто-то дёрнул назад так резко, что воздух вышибло из лёгких. Я ударилась спиной о чужую грудь — твёрдую, мокрую, горячую даже сквозь ледяную воду, — и услышала над ухом злой голос:

— Ты совсем безмозглая?!

Это был он. Конечно, он.

Я вывернулась, пытаясь оттолкнуть его локтем, но его рука на моём плече была как зажим на аварийной двери — не больно, просто бесполезно сопротивляться.

— Отпустите меня.

— Если бы я тебя не дёрнул, ты бы уже знакомилась с дном.

— Спасибо, папочка моря, я как-нибудь сама решу, где мне тонуть.

— Ты даже стоять на пирсе не умеешь.

— А вы, видимо, проходили отдельный курс по хамству и хватанию женщин без разрешения?

Он отпустил меня не сразу. Сначала посмотрел так, будто хотел убедиться, что я действительно живая, а потом уже разжал пальцы. И это должно было меня взбесить сильнее всего, но почему-то я вдруг слишком отчётливо почувствовала тепло его ладони через мокрую ткань. Ненавижу такие моменты. Тело вообще предательская сволочь: всегда выбирает не тех, не вовремя и не к месту.

Рыбака погрузили в машину. Я залезла следом, но перед тем как захлопнуть дверь, снова увидела его — стоит под ливнем, вода стекает по лицу, по шее, по расстёгнутому вороту, и весь он выглядит как человек, которого вырезали из этой ночи тупым ножом. Он опёрся рукой о дверцу и сказал:

— Ты не должна была выходить на край.

— А вы не должны были орать мне в ухо.

— Если это спасло тебе жизнь, могу повторить.

— Не сомневаюсь. У вас, похоже, других способов общения нет.

На мгновение его рот дёрнулся — не улыбка, скорее её опасная, дикая тень.

— У тебя тоже.

— Отлично. Значит, мы друг другу противопоказаны.

— Значит, не подходи к воде одна, городская.

— Не указывайте мне, Коршунов.

— Тогда не заставляй меня тебя вытаскивать.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась с места. А я ещё несколько секунд сидела, вцепившись в ремень сумки, и злилась так сильно, что это почти сходило за возбуждение. Или наоборот. В такие моменты разница всегда преступно мала.

Лидия Сергеевна, устраиваясь напротив, посмотрела на меня поверх очков.

— Ну что?

— Он самодовольный псих.

— Верно.

— С комплексом бога.

— И это верно.

— И если он ещё раз назовёт меня «городская», я уроню на него носилки.

— Тоже понимаю.

Она помолчала, потом улыбнулась уголком губ.

— А ты ему понравилась.

— Господи, избавьте.

— Я не сказала, что это хорошая новость.

Я отвернулась к окну. За стеклом всё было чёрным, рваным, залитым дождём. Где-то там, за полосами воды и вспышками фар, оставался пирс, ветер и человек, который держал меня так, будто имел право. Человек с лицом шторма и голосом, от которого хотелось одновременно ударить и прижаться ближе, чтобы услышать, как он звучит без злости.

Это было плохое начало. То есть — идеальное.