Глава 13 Ника

Утром после того, как мужчина приносит тебе еду, целует через стол и смотрит так, будто ты не просто женщина, а его личное стихийное бедствие, очень сложно сохранять профессиональную дистанцию. Особенно если профессиональная дистанция у вас и так уже лежит в реанимации. Но жизнь, как всегда, решила, что мои внутренние драмы — не повод отменять внешние.

Кира жила на другом конце города, в доме с видом на воду и белыми занавесками, которые ветер всё время пытался вырвать из окон, как плохую тайну. Она открыла дверь не сразу. Минуты через две, за которые я успела передумать приходить, развернуться, представить, как Яр потом смотрит на меня своим фирменным тяжёлым взглядом, и снова остаться. Когда дверь наконец распахнулась, на пороге стояла женщина лет тридцати с небольшим, светловолосая, очень собранная и очень красивая — той холодной, хрупкой красотой, которая часто оказывается просто идеально выстроенной обороной.

— Ника Белова? — спросила она.

— Да. Простите за внезапность.

— Я догадалась, что вы придёте.

— Правда?

— В маленьких городах слухи бегают быстрее простуды. Заходите.

Я не знала, что из сказанного задело сильнее — то, что она знает про меня, или то, что ей, очевидно, уже сообщили и про меня, и про Яра. Впрочем, Соль-Берег давно уже жил так, будто моя личная жизнь — это муниципальный проект.

Внутри у Киры пахло кофе, морской солью и чем-то дорогим, почти невесомым. Всё было слишком аккуратно: книги по росту, подушки по углам, ваза с сухими ветками. Так живут люди, которые изо всех сил стараются, чтобы хаос не прошёл дальше прихожей.

— Чай, кофе? — спросила она.

— Если кофе, то покрепче.

— Тогда мы, возможно, поладим.

Она говорила спокойно, даже мягко, но в этой мягкости чувствовалась натянутая струна. Как у меня, когда я делаю вид, что всё под контролем. Мы сели у окна. Море за стеклом было стальным, гладким, как нож перед работой.

— Вы были с Дэном незадолго до его смерти? — спросила я.

— Это уже вопрос фельдшера или женщины Яра?

Я едва не поперхнулась воздухом.

— Простите?

Кира чуть улыбнулась.

— Я не злая. Просто устала от чужих осторожностей. Да, мы были вместе. Потом расстались. Потом он погиб. И город пять лет смотрел на меня так, будто я либо святая, либо ведьма. Обычно люди не любят, когда у женщины после трагедии остаётся лицо и позвоночник.

— Я пришла не за сплетнями.

— Я знаю. Поэтому и впустила.

Я чуть расслабилась. Чуть-чуть.

— В последние дни перед смертью он вёл себя странно? — спросила я. — Болел? Принимал что-то? У него могли быть проблемы со здоровьем?

Кира долго молчала. Так долго, что я уже решила, она не ответит. Потом встала, подошла к комоду, открыла ящик и вернулась с маленькой металлической коробкой.

— Я не хотела это хранить, — сказала она. — Но выбросить тоже не смогла.

Внутри лежали какие-то бумажки, старый брелок, билет на катер, зажигалка и блистер таблеток — пустой, с одной ячейкой, в которой что-то ещё оставалось. Я взяла упаковку и сразу нахмурилась.

— Это не его обычное?

— Нет. Я тогда спросила, откуда. Он сказал — от бессонницы. Но Дэн никогда не пил снотворное. И вообще лекарства терпеть не мог.

— Вы помните название?

— Нет. Только что он злился, когда я полезла читать инструкцию.

Я крутила блистер в пальцах. Название стёрлось, но по форме и остаткам маркировки можно было попробовать понять через аптечные базы. Уже что-то.

— В тот вечер он с кем-то встречался?

Кира посмотрела на море.

— С Тёмой.

Я напряглась.

— Власовым?

— Да. Я тогда ещё сказала ему не связываться с этим человеком. Дэн ответил, что это «разовый выход» и потом всё закончится.

— Какой выход?

— Не знаю. Он не сказал. Только был... не в себе. Не пьяный. Не под кайфом. Как будто внутри него всё время было слишком много электричества. А потом наоборот — как будто его резко выключили.

— Когда «наоборот»?

— За день до шторма. Он приехал ко мне, сел на кухне и минут десять просто смотрел в стену. Я спросила, что случилось. Он сказал: «Если что-то пойдёт не так, Яру не говори, что я сам это выбрал».

У меня внутри всё холодно сжалось.

— И вы...

— Я решила, что он драматизирует. Что это просто мужская гордость и какая-то дурацкая сделка. А утром его не стало.

Она сказала это спокойно. Слишком спокойно. У таких женщин боль не исчезает. Она просто переходит в архитектуру лица.

— Почему вы раньше никому не говорили? — спросила я тихо.

Кира перевела взгляд на меня.

— А кто бы меня слушал? Бывшая девушка, истерика, драматизация, домыслы. Я пыталась заговорить с Яром после похорон. Он был не в том состоянии, чтобы слышать. Потом... потом стало поздно.

— Поздно не бывает.

— Бывает. Когда у людей вся жизнь строится вокруг одной версии боли, новую они уже воспринимают как нападение.

Я знала, о чём она. Более чем.

Когда я вышла от неё, ветер показался холоднее. Я села в машину и несколько минут просто сидела, сжимая в кармане блистер. Теперь у нас было уже не просто сомнение. Была линия. Власов. Непонятные таблетки. Странное состояние Дэна. Его слова о том, что Яру не надо знать, будто он сам это выбрал. Всё это уже не пахло несчастным случаем. Это пахло тем, что кто-то, возможно, давно решил за всех, какую правду можно пережить, а какую нет.

Телефон завибрировал. Яр.

— Да?

— Ты где?

— У Киры. Уже выхожу.

Пауза.

— Что-то есть?

— Да.

Ещё пауза.

— Сейчас приеду.

— Я и сама...

— Ника.

— Ладно. Жду.

Он приехал через десять минут. Вышел из машины, увидел моё лицо и ничего не спросил сразу. Просто подошёл ближе. Вот за это я его ненавидела особенно сильно — за редкие моменты, когда он не давил, а просто был рядом. От такого труднее защищаться.

— Поехали, — сказал он.

Мы сели в машину. Я рассказала всё по порядку: таблетки, Власов, фразу Дэна. Яр слушал молча. Слишком молча. Только пальцы на руле белели сильнее.

— Покажи блистер, — сказал он.

Я протянула ему упаковку. Он посмотрел, сжал челюсть.

— Я видел такую у Власова.

Я повернулась к нему.

— Когда?

— Давно. У него были какие-то пилюли «для бодрости». Для длинных рейсов, ночной работы, хрен знает чего ещё. Мы тогда чуть не подрались на пристани из-за того, что он пытался сунуть что-то одному пацану «чтобы не клевал носом».

— Вы это серьёзно?

— Да.

Я медленно выдохнула. Картина становилась всё уродливее.

— Значит, Дэн мог взять что-то у него. Добровольно или нет. А если это потом дало реакцию...

— Или если ему вкололи уже потом.

— Или так.

— Или всё сразу.

Машина стояла у обочины. За лобовым стеклом шёл мелкий дождь. Я чувствовала, как нас обоих тянет в эту воронку всё глубже — уже не только правдой, но и общим напряжением, от которого воздух между нами становился почти вкусным.

— Яр.

— Что?

— Посмотри на меня.

Он повернулся. И в его лице было столько сдерживаемой ярости и боли, что у меня на секунду просто остановилось сердце. Не образно. Буквально пропустило удар.

— Ты не виноват, — сказала я.

Он усмехнулся. Плохо.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

— А я пять лет жил так, будто если бы вышел тогда раньше, поехал в другую сторону, не дал ему...

— Это не делает тебя виноватым.

— Это не отменяет, что я так себя чувствовал.

— Я знаю.

— Нет, Ника. Не знаешь.

Я тоже вспыхнула. Потому что иногда его закрытость била по мне сильнее, чем любая грубость.

— А ты, значит, всё про меня знаешь?

— Я не это...

— Нет, именно это! Ты всё время ведёшь себя так, будто у тебя эксклюзивное право на боль! Как будто если я не потеряла брата в шторм, то вообще не могу понимать, каково это — таскать в себе чужую смерть и собственную вину годами!

Он замолчал. Я тоже. В машине стало жарко и тесно. Я дышала так, будто дралась.

— Прости, — сказал он наконец. Очень тихо.

— Поздно.

— Ника.

— Что?

— Я не умею это нормально.

— Я заметила.

— Но я не хочу делать тебе больно.

Я закрыла глаза.

— Уже.

Он потянулся ко мне. Осторожно. Словно я действительно могла сейчас разбиться от неловкого движения. Коснулся большим пальцем моей щеки, потом затылка. Я ненавидела свою слабость к таким вещам. Нежность, особенно от сильных мужчин, всегда попадает в меня как контрабанда.

— Иди сюда, — сказал он.

Я могла отказаться. Должна была. Вместо этого просто подалась к нему сама.

Мы целовались в машине под дождём, как подростки с отсутствием воспитания и избытком гормонов. Это было стыдно, прекрасно и абсолютно неуместно на фоне разговора о смерти. Но, может, именно поэтому и правильно. Когда вокруг поднимается слишком много тьмы, тело иногда первым напоминает, что ты всё ещё жив.

Его ладонь легла мне на шею, потом скользнула ниже, по спине, притягивая ближе. Я села вполоборота, почти коленями к нему, не думая, как это выглядит. Он целовал меня уже не жадно — глубоко. Так, будто между нами шёл разговор без слов, и мы оба понимали, что потом уже не отмоемся от этой близости. Я запустила пальцы в его волосы и почувствовала, как он на секунду выдохнул в мои губы — коротко, будто больно.

Когда мы всё-таки отстранились, я упёрлась лбом ему в плечо и сказала:

— Это ужасная идея.

— Да.

— Мы вообще не умеем делать по-человечески.

— Нет.

— И всё равно...

— Да.

Я засмеялась. Он тоже. И в этом смехе было уже что-то совсем своё. Не случайное.

Но когда я подняла голову, он смотрел на меня слишком серьёзно. Так, что у меня внутри снова всё натянулось.

— Что? — спросила я.

— Не скрывай от меня больше ничего по Дэну.

Я замерла.

— Я и не...

— Обещай.

— Яр...

— Обещай.

И вот тут, совершенно некстати, меня кольнуло чем-то неприятным. Потому что я уже знала: если найду ещё что-то, сначала попытаюсь понять сама. Не из предательства. Из страха. Из желания не разрушить его окончательно тем, что может оказаться лишь полуправдой. А значит, уже сейчас обещание становилось миной.

— Хорошо, — сказала я.

И, кажется, именно в этот момент буря сменила направление.