Глава 18 Ника

Есть близость, которая строится на флирте. Есть — на любопытстве. Есть — на телесном голоде, когда два человека просто случайно совпадают в плохое время и хорошем возбуждении. То, что произошло между мной и Яром в ту ночь на станции, было не про случайность. Это было похоже на то, как ломается плотина, которую слишком долго держали из последних сил. И вода, вырвавшись, не просто сносит всё — она наконец занимает своё настоящее русло.

Он целовал меня так, будто уже не мог иначе дышать. Я отвечала так, будто давно устала быть собранной, разумной, взрослой и спасательной. У нас обоих не было красивой, выученной нежности. Мы вообще не были людьми мягких сценариев. Но в этом и была вся правда: каждая ласка у нас рождалась не из техники, а из необходимости. Мне нужно было чувствовать его живым. Ему — меня рядом. Всё остальное уже подстраивалось.

Когда он поднял меня на руки и посадил на старый стол у окна, я даже не подумала протестовать. Только засмеялась нервно и прошептала:

— Если ты сейчас уронишь меня на эти дурацкие журналы, я тебя убью.

— Не уроню.

— Самоуверенный.

— С тобой — да.

Я обхватила его ногами за талию, и он замер на секунду, как будто это простое движение ударило по нему сильнее, чем должно. Удивительно, как некоторые мужчины, широкоплечие, мрачные, опытные на вид, вдруг становятся почти уязвимыми от одной женской близости. От того, что ты просто прижимаешься к ним всем телом без остатка. Яр в такие моменты не терял контроль — нет. Он просто начинал быть ещё честнее.

Его руки скользнули мне под свитер, ладони легли на спину. Горячие. Тяжёлые. Жадные ровно настолько, чтобы у меня под кожей всё отзывалось светлой болью. Я поцеловала его в шею, в линию челюсти, в висок, и он коротко выдохнул мне в волосы. Господи, да я могла бы жить на звуке его дыхания. Это, конечно, очень унизительное открытие для женщины с моим характером.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

— Если ты ещё раз задашь мне этот вопрос таким голосом, я расплачусь, и это будет ужасно неромантично.

— Значит, не надо спрашивать?

— Надо. Просто... чёрт.

Я провела пальцами по его щеке.

— Я никогда не была уверена в чём-то настолько телом. А оно у меня редко принимает хорошие решения.

— У меня тоже.

— Тогда отлично. Значит, мы оба официально безнадёжны.

Он улыбнулся. Не усмешкой. Настояще. Вот такие моменты и убивают окончательно: не пресс, не плечи, не мужская сила, а то, как суровый человек вдруг улыбается тебе так, будто сам не ожидал, что умеет.

Мы двигались медленно. Дольше, чем позволяли нервы. Потому что торопиться здесь было бы почти оскорблением. Он снимал с меня свитер так, будто разворачивал что-то важное. Я стягивала с него футболку, и ладони у меня чуть подрагивали не от стыда, а от того, насколько мне нравилось смотреть. На шрамы. На силу. На то, как он весь состоит не из гладкой красоты, а из реальной, прожитой, надёжной телесности. Мужчина, которого хочется не любоваться издалека, а трогать. Проверять, убеждаться, что он существует.

Когда он коснулся губами моей ключицы, потом ниже, я запрокинула голову и на секунду зажмурилась, потому что в теле стало слишком много света. Да, света. Иначе я это назвать не могу. После выгорания, после всех этих месяцев, когда кожа была просто формой, а не территорией, вдруг снова почувствовать себя живой — это почти страшно. Почти как воскресение без предупреждения.

— Не смотри на меня так, — прошептала я.

— Как?

— Будто я сейчас важнее всего на свете.

Он поднял голову.

— А если так и есть?

— Тогда ты очень плох в расстановке приоритетов.

— Согласен.

— И почему это так действует...

— Потому что ты тоже плохая в них.

Я рассмеялась сквозь дыхание, а потом уже не смогла смеяться — только тянуть его к себе, целовать, касаться, просить без слов и словами. Мне нравилось в нём всё: тяжесть рук, терпение, которое он проявлял специально для меня, и то, как за этим терпением всё равно чувствовалась натянутая, почти болезненная потребность быть ближе. Мы оба были слишком голодные — не в прямом смысле, а глубже. И этот голод наконец получил имя.

Когда между нами осталось совсем мало ткани и ещё меньше воздуха, Яр вдруг остановился, уткнулся лбом мне в плечо и сказал почти в кожу:

— Ника.

— Мм?

— Я сейчас очень стараюсь не думать, что ты потом исчезнешь.

Я открыла глаза.

— Яр...

— Я знаю, дурацкая мысль.

— Нет.

Я взяла его лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Я здесь. Сейчас — точно. Не убегай вперёд.

— Я не умею иначе.

— А я не умею обещать на десять лет вперёд.

— И не надо.

— Тогда что надо?

Я поцеловала его. Очень мягко.

— Надо просто быть здесь.

Иногда близость лечит не телом, а тем, что в ней перестаёшь хотеть исчезнуть. С ним я не чувствовала привычной внутренней расщеплённости — когда одна часть тебя участвует, а другая наблюдает сверху, оценивает, готова в любой момент отступить. С Яром я была целиком. Это пугало. И именно поэтому было правильно.

Когда всё наконец случилось, мир не рухнул, не взорвался и не заиграл скрипками. За окном шумело море, в углу потрескивала печка, старый стол недовольно скрипел под нами, а я держалась за плечи мужчины, которого любила так сильно, что у меня внутри не осталось ни одного безопасного места. И именно в этом, наверное, и была вся красота. Не в идеальности. В правде.

Потом мы долго лежали на узком диване в комнате отдыха, кое-как укрывшись его курткой и моим свитером, как двумя свидетельствами плохой организации и отличного решения. Я устроилась у него на груди и слушала сердце. Большое, сильное, упрямое. Сердце мужчины, который так давно жил в режиме «спасать», что забыл, как просто быть.

— Ты храпишь? — спросила я сонно.

— Нет.

— Очень жаль. Я уже представляла, как убью тебя под утро.

— Романтика.

— Я же говорила, со мной не соскучишься.

— Я в курсе.

Он погладил меня по волосам.

— Ника.

— Мм?

— Спасибо.

— За что именно? Тут большой выбор.

— За то, что не ушла.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— Ты тоже.

Он коснулся моих губ пальцем — медленно, будто запоминал. И в этот момент я поняла, что всё. Я пропала окончательно. Не «влюбилась», не «увлеклась», не «сильная химия». Пропала. Потому что рядом с ним мне впервые за очень долгое время не хотелось быть эффективной, полезной, нужной, собранной. Мне хотелось жить. И это было страшнее любой страсти.

Телефон завибрировал около трёх ночи. Мы оба вздрогнули. Мир напомнил, что он не отменён.

Я потянулась за телефоном, посмотрела на экран и похолодела. Сообщение с незнакомого номера.

«Если хочешь и дальше копаться в старом шторме — смотри, чтобы самой не захлебнуться. И Коршунова придержи. Ему не понравится, что ты уже не всё ему сказала».

У меня ледяной волной прошло по животу.

— Что? — сразу спросил Яр, приподнимаясь.

Я успела заблокировать экран на долю секунды раньше, чем он увидел.

И вот это было то самое мгновение, когда любовь и страх окончательно сцепились зубами.

— Ничего, — сказала я слишком быстро.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно.

— Ника.

— Просто спам.

— В три ночи?

— Мир полон творческих людей.

Он не поверил. Конечно, не поверил. Но, может быть, усталость, ночь и наша близость всё ещё удержали его от жёсткого вопроса.

— Покажи.

— Потом.

— Почему?

— Потому что я сейчас не хочу впускать сюда ничего грязного.

Он смотрел ещё секунду. Потом очень медленно кивнул. И это было хуже любого давления. Потому что в этом кивке уже поселилось новое подозрение.

Я положила телефон экраном вниз и легла обратно, прижавшись к нему. Яр обнял меня. Снаружи всё выглядело почти так же — двое людей после любви, море, тишина, тепло. Но внутри я уже знала: следующая трещина пошла.