Глава 20 Ника

Есть боль, которой ты боишься заранее. Потери, смерть, диагнозы, звонки среди ночи — к ним хотя бы морально готовишься, даже если это ничего не меняет. А есть та, которую ты создаёшь собственными руками, почти из лучших побуждений, и потому потом ненавидишь себя особенно ярко. Я шла по набережной от станции к медпункту, и мне казалось, что весь город слышит, как во мне что-то рвётся.

Я не плакала. Не потому, что сильная. Просто у меня слёзы всегда приходят позже, когда уже поздно кому-то что-то доказать. Сначала у меня включается режим санитарной обработки: дойти, дышать, не рухнуть. Море справа было серым, злобным, ветер бил в лицо, чайки орали как одержимые, а мне хотелось только одного — лечь где-нибудь между волнорезом и мусорным баком и не вставать недели две.

В медпункте было светло, тепло и беспощадно обычно. Жизнь не остановилась. У женщины гипертонический криз, у ребёнка температура, у старика приступ подагры, у Миши сломалась ручка, что по его лицу выглядело почти как национальная трагедия. Я вошла, и Лидия Сергеевна сразу подняла на меня глаза. Опытные женщины умеют читать катастрофы по походке.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Всё.

— Содержательно.

— Мы поссорились.

— Это я и без диплома вижу. Насколько плохо?

Я посмотрела на неё.

— На уровне «он сказал, что я разрушила всё».

Лидия Сергеевна медленно сняла очки.

— А ты разрушила?

Я сжала челюсть.

— Частично.

— Тогда не стой столбом. Иди работай. Потом пострадаешь.

Ненавижу, когда умные люди говорят правильные вещи не тем тоном, который позволяет красиво рухнуть.

Я работала. На автопилоте, с каменным лицом, с внутренним ощущением, что у меня вскрыли грудную клетку и забыли зашить. Несколько раз ловила себя на том, что автоматически прислушиваюсь к дверям. Не приедет ли. Не войдёт ли. Не скажет ли что-то. Неважно что. Хоть ещё больнее. Лишь бы не эта тишина.

К обеду начались разговоры о приближающемся серьёзном шторме. Настоящее предупреждение. Не «подует сильнее», не «рыбакам быть внимательнее». По рации передавали усиление ветра, подъём волны, риск подтопления нижней части набережной к ночи. Город сразу пришёл в знакомое приморское возбуждение: кто-то бежал укреплять витрины, кто-то тащил лодки выше, кто-то закупал хлеб так, будто шторм — это локальный апокалипсис с дефицитом булок.

И где-то в центре всего этого был Яр. Конечно. Такие, как он, не умеют пережидать стихию дома.

Я пыталась не думать о нём, что, разумеется, делало ситуацию только хуже. Наконец, под вечер не выдержала и поехала на станцию под предлогом передать аптечку и уточнить список экстренных контактов. Великолепное враньё. Просто образец профессиональной деформации: если не можешь прийти как женщина, приходи как фельдшер.

На станции пахло мокрым деревом, металлом и мужским напряжением. Все носились, закрепляли, проверяли, грузили. Я увидела Яра сразу — у дальнего катера, в тёмной водонепроницаемой куртке, с капюшоном за спиной, мокрый, собранный и настолько не мой в эту минуту, что у меня внутри всё опять свело.

Он увидел меня тоже. Но не подошёл. Просто коротко посмотрел — и отвернулся к Глебу, продолжая говорить о тросах, моторе и маршрутах эвакуации. Ну конечно. Потому что даже если у тебя сердце разорвано, шторм всё равно по расписанию.

Я стояла у входа с аптечкой в руке и чувствовала себя идиоткой. Или бывшей. Или обоими вариантами сразу.

— Ты чего тут? — спросил Глеб, пробегая мимо.

— Принесла медикаменты. На случай, если ваши мужчины опять решат мериться бессмертием.

— Прекрасно. Поставь вон туда.

Он уже почти убежал, но задержался на секунду, посмотрел на меня внимательнее и очень тихо добавил:

— Не сегодня, ладно? У него и так на грани.

Я кивнула. Потому что говорить было нечем.

Пока я раскладывала ампулы и бинты, подошёл Яр. Не вплотную. На метр. Как будто между нами теперь официальная линия фронта.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Ещё что-то?

Вот это «ещё что-то» прозвучало так вежливо, что захотелось плюнуть ему в лицо и поцеловать одновременно. Стабильный набор, в общем.

— Нет. Просто...

Я сглотнула.

— Будь осторожен.

Он молча смотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— Ты тоже.

И ушёл.

Вот так иногда и заканчивается любовь. Не криком, не изменой, не громким финалом. А двумя людьми, которые всё ещё любят друг друга, но уже не знают, как дотянуться без боли.

К ночи шторм действительно пришёл. Такой, что окна дрожали в рамах, а море за домами ревело, как если бы под городом завели гигантский двигатель. Мы с Лидией Сергеевной остались в медпункте почти полным составом — вызовы сыпались один за другим. Порезы, падения, паника, гипертонические кризы, вывихи, старики, дети, туристы, которые зачем-то решили в такую погоду пойти смотреть волны «поближе». Человеческая глупость, как обычно, не зависела от прогноза.

Около полуночи пропала связь с частью набережной. Потом пришло сообщение о подтапливании старого складского района у порта. Ещё через пятнадцать минут — что кто-то застрял на складе во время обрушения ворот. Спасатели уже выехали. Я сразу поняла, кто там.

— Я еду, — сказала я, хватая куртку.

— Нет, — отрезала Лидия Сергеевна.

— Там нужны медики.

— Там уже есть бригада от района.

— Там Яр.

— А вот это уже не медицинский аргумент.

Я посмотрела на неё.

— Для меня — да.

Она выругалась себе под нос, потом сунула мне в руки сумку с набором.

— Если тебя смоет, я лично тебя убью.

— Очаровательно.

— Я стараюсь.

На складе был ад, версия два. Ветер швырял дождь поперёк, фонари мигали, железо грохотало, как артиллерия. Полсклада уже было в воде по колено, один пролёт обвалился, люди орали, кто-то тащил оборудование, кто-то — коробки, будто товар всё ещё важнее костей. И среди всего этого — Яр. В каске, мокрый, злой, командующий так, словно сам шторм подписал с ним временное перемирие.

Он увидел меня не сразу. А когда увидел — лицо у него стало таким, что я, наверное, должна была развернуться и уйти. Но, к сожалению, я не из тех женщин, которых хорошо останавливает мужская ярость, если рядом кто-то истекает кровью.

— Ты какого чёрта здесь?! — рявкнул он, подлетая ко мне.

— Работаю!

— Я просил тебя быть осторожной!

— А я просила тебя не умирать, и что? Мы оба плохо справляемся!

Он хотел сказать что-то ещё, но за его спиной закричали, что внутри под завалом человек. И всё. Мир снова сделал за нас выбор. Когда рядом опасность, личные драмы временно переводятся в режим «потом».

Мы работали рядом, как всегда, слишком слаженно для двух людей, которые только что почти уничтожили друг друга. Он вытаскивал, я сортировала, перевязывала, проверяла сознание, кричала, чтобы кто-то принёс щит, ругалась на паникующих. В такие минуты тело помнит лучше сердца. И, может быть, именно поэтому у нас всё ещё получалось.

Пока не ударила вторая волна.

Старые ворота на боковой стороне склада не выдержали. Вода с мусором, досками и чем-то металлическим рванула внутрь так резко, что всех швырнуло кто куда. Я успела только схватиться за балку, но нога поехала по мокрому полу, и в следующую секунду меня снесло. Вода ударила ледяной стеной, вывернула дыхание, швырнула в бок. Я вцепилась в что-то руками и на секунду поняла только одно: вот так и тонут не в море, а в человеческом хламе.

— НИКА! — услышала я сквозь грохот.

А потом меня выдернули. Резко. Жёстко. Больно. Чьи-то руки обхватили меня под рёбра, почти подняли из воды, потащили назад. Я закашлялась, ударилась коленом, вдохнула и увидела его.

Яр.

Лицо белое от ярости, глаза чёрные, как сама эта ночь.

— Ты совсем охренела?! — заорал он мне в лицо, перекрывая вой ветра. — Я же сказал — быть осторожной!

Я задыхалась, дрожала, мокрая насквозь, и всё, что смогла выдать, было:

— Ты... первый... начни...

Он на секунду закрыл глаза. А потом, не спрашивая, сорвал с себя тяжёлую мокрую куртку и завернул меня в неё, как тогда, в самую первую ночь. Только сейчас в этом жесте было уже не раздражение мужчины на упрямую женщину. Сейчас это была чистая, бешеная, невыносимая любовь, которая почти всегда выглядит как крик.

— Безмозглая, — прохрипел он, прижимая куртку у меня на плечах. — Ты просто безмозглая.

— Сам такой, — выдохнула я, стуча зубами.

— Заткнись.

— Не могу.

— Это я уже понял.

И вот прямо там, посреди обрушенного склада, воды, железа и чужих криков, я вдруг поняла: как бы больно он ни сделал мне утром, как бы больно я ни сделала ему, между нами всё ещё есть что-то сильнее обиды. Сильнее даже гордости. Потому что в момент, когда меня чуть не смыло, он не выбирал — спасать или наказывать. Он просто бросился.

Некоторые признания не говорят словами.