Глава 3 Ника

Есть мужчины, рядом с которыми женщина чувствует себя тонкой, воздушной и немедленно хочет купить новое платье. А есть такие, рядом с которыми хочется либо материться, либо целоваться, либо вызвать МЧС заранее. Яр Коршунов был из второй категории, причём настолько ярко, что, кажется, уже сам по себе нарушал технику безопасности.

После его ухода в медпункте стало тихо. Не потому, что он шумел — наоборот, Яр двигался как человек, который привык экономить даже звуки. Просто некоторые люди забирают с собой весь кислород, сами того не замечая. И ты потом стоишь посреди процедурной с историей болезни в руках, смотришь на дверь и злишься так, будто это очень помогает не думать о его пальцах, голосе и взгляде, в котором было слишком много того, чего я не хотела распознавать.

— Он тебе понравился, — невозмутимо сказала Лидия Сергеевна, перебирая перчатки.

— У меня была и чума. Это не значит, что она мне нравилась.

— А вот это уже интересная формулировка.

— Он невозможный.

— Да.

— Грубый.

— Да.

— Самоуверенный.

— О, бесконечно.

— И смотрит так, будто знает про меня то, что я сама не хочу знать.

Лидия Сергеевна наконец подняла голову и улыбнулась — не насмешливо, скорее устало-мудро.

— Значит, дело плохо.

Я фыркнула, но ничего не ответила. Потому что дело и правда было плохо.

В тот день дождь взял перерыв, и город вдруг оказался почти нарядным. Мокрая брусчатка блестела, как свежая рыба, на прилавках у рынка лежали горы серебристой кильки и креветок, дети гонялись за чайками, туристы фотографировали маяк так, будто он был знаменитостью. Я шла домой после смены с пакетом продуктов и чувствовала себя странно пустой. Не несчастной, не сломанной, не уставшей до тошноты — просто пустой. Будто кто-то вымел из меня весь привычный шум и оставил только ветер.

Снимать комнату над медпунктом было удобно, но душно для головы. Поэтому вечером я вышла к набережной. Здесь всё было слишком кинематографично для реальной жизни: мокрые перила, ржавые цепи, лодки, стучащие бортами, сизый горизонт, в котором море и небо делали вид, что они одно и то же. Я села на лавку, натянула рукава на ладони и уставилась на воду. Она была тёмная, живая, злая даже в спокойствии. Море всегда напоминает мне людей с красивыми лицами и разрушительными привычками.

Иногда мне кажется, что выгорание — это не когда ты больше не можешь. Это когда можешь всё то же самое, но внутри уже ничего не двигается. Все реакции на месте: руки работают, голос ровный, решения быстрые. А радость, страх, нежность, желание — как будто через толстое стекло. Видишь, понимаешь, но не дотянуться. И самое мерзкое, что окружающие считают это силой.

— Не лучшее место для задумчивости, — раздался голос справа.

Конечно. Кто ещё. Я даже не удивилась. Просто повернула голову и увидела его — в тёмном свитере, с курткой на плече, с лицом человека, который не умеет появляться нейтрально. Он, кажется, вообще не знал, как быть просто мужчиной на фоне пейзажа. Всё в нём было слишком: слишком надёжное, слишком тяжёлое, слишком мужское, слишком живое для моей нервной системы.

— Вы что, следите за мной? — спросила я.

— Мечтаешь.

— Тогда почему вы всё время материализуетесь рядом?

— Город маленький. А ты выбираешь самые глупые места.

— Я сижу на лавке, Коршунов. Не на льдине в океане.

— Пока.

Он сел рядом, не спрашивая разрешения. И в этом было что-то возмутительное и почему-то естественное. Будто если уж у моего личного дурного решения должно быть лицо, то пусть будет именно это.

Несколько секунд мы молчали. Ветер трепал мои волосы, его — тоже, но он выглядел так, будто штормы в принципе для него разновидность укладки. Это бесило.

— Вы всех в городе воспитываете или только меня? — спросила я.

— Только тех, кто нарывается.

— То есть у вас ко мне индивидуальный подход. Трогательно.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Он повернул ко мне голову. Совсем чуть-чуть. И я физически почувствовала этот взгляд на коже, как солёную воду на ожоге.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Чтобы отпугивать опасных мужчин? Да.

— Помогает?

— Пока статистика слабая. Один сидит рядом.

Он тихо выдохнул, и я не сразу поняла, что это почти смех. У Яра, оказывается, был смех. Не щедрый, не лёгкий — редкий, хриплый, как будто привыкший появляться в организме контрабандой. От этого он действовал ещё хуже, чем его злость.

— Лидия Сергеевна сказала, ты со скорой ушла, — произнёс он после паузы.

— А она, я смотрю, ведёт активную просветительскую деятельность.

— Здесь все всё друг о друге знают.

— Кошмар.

— Привыкнешь.

— Не факт, что я хочу.

Он кивнул. Смотрел на море. Профиль у него был такой, будто его вырезали из камня, а потом зачем-то научили дышать. Я отругала себя и отвернулась. Нельзя так смотреть на мужчину, который уже опасен. Особенно если ты и без того профессионально принимаешь плохие решения под давлением.

— Почему ушла? — спросил он.

Я могла сказать: устала. Могла отшутиться. Могла послать его. Вместо этого почему-то ответила честнее, чем собиралась.

— Потому что в какой-то момент начала надеяться, что вызовов будет меньше, если кто-то просто не доживёт до утра.

Он не повернулся, но я увидела, как у него напряглась челюсть.

— А потом поняла, что это уже не усталость.

— Нет, — тихо сказал он. — Это когда тебя слишком долго рвало на части, а ты делала вид, что так и надо.

Я посмотрела на него. Он всё ещё не смотрел на меня. И именно поэтому слова прозвучали ещё точнее. Не утешение. Узнавание.

— А вы? — спросила я. — Вас что разорвало?

— Море.

— Это красивая отговорка.

— Это не отговорка.

Ветер ударил сильнее. Где-то скрипнула мачта. Чайка заорала так, будто нашла смысл жизни и возмутилась им. Я поняла, что мы стоим на краю какого-то важного разговора, и, как всегда, захотела отступить и подойти ближе одновременно.

— Ваш брат, — сказала я осторожно.

Он повернулся ко мне сразу. Медленно. Очень спокойно. И от этого стало ясно: я ступила на территорию, где воздух уже заминирован.

— Кто сказал?

— Никто. Здесь половина города разговаривает намёками, как в плохом сериале. Не надо быть гением.

— И что ты поняла?

— Что вам больно.

— Невероятная наблюдательность.

Я усмехнулась.

— Вот опять. Вы всё превращаете в драку.

— А ты всё превращаешь в операционную.

— Там хотя бы есть инструменты.

— А здесь?

— Здесь только вы. Это менее стерильно.

Он посмотрел на меня так долго, что я почти пожалела о своей шутке. Почти.

— Тебе надо меньше сидеть одной у воды, — сказал он наконец.

— А вам — меньше командовать женщинами.

— Я не командую.

— Вы сейчас буквально только этим и занимаетесь.

— Я предлагаю тебе поесть нормально.

Я моргнула.

— Что?

— Ты с утра была на кофе и злости. Это даже мне видно. Пойдём.

Я уставилась на него.

— Это приглашение?

— Это медицинское вмешательство.

— Очень романтично.

— Я и не пытаюсь.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Мужчина с таким лицом не может не понимать, что делает, когда говорит женщине «пойдём» этим голосом.

Он закатил глаза так, будто я была непереносима. Это было справедливо. Я сама себе иногда не нравилась.

Мы пошли в маленькую закусочную у рынка, где подавали уху, жареную камбалу и пирожки с капустой размером с детскую самооценку. Хозяйка, тётя Валя, увидев Яра, сначала обрадовалась, потом увидела меня рядом с ним и обрадовалась ещё больше — уже как женщина, которой наконец привезли любимый сериал в живом исполнении.

— О-о-о, — сказала она так протяжно, что можно было сразу выдавать титры. — А это кто у нас?

— Еда, Валя, — мрачно сказал Яр. — Нам нужна еда.

— Конечно-конечно. И две вилки, как я понимаю.

— Четыре, — сказала я. — На случай, если мы начнём драться за рыбу.

Тётя Валя засмеялась и ушла на кухню, оставив нас за столиком у окна. Яр смотрел на меня с тем выражением, с каким, наверное, смотрят на обнаруженную в доме взрывчатку: красиво не назовёшь, но игнорировать уже поздно.

— Ты со всеми так? — спросил он.

— Нет. С некоторыми я ещё хуже.

— Утешила.

— А вы?

— Что — я?

— Со всеми такой угрюмый?

— Нет. Иногда я сплю.

Я рассмеялась неожиданно громко и искренне. Так, что даже сама удивилась. Смех вырвался из меня легко, как будто внутри не всё ещё было заколочено досками. Яр замер, глядя на меня. И в его лице что-то изменилось — очень чуть-чуть, но достаточно, чтобы мне стало не по себе. Будто он увидел не только мою дерзость, а меня саму. А это уже опаснее.

Когда принесли еду, мы ели молча минут пять, потому что организм, оказывается, умеет напоминать о себе не только сердцебиением, но и банальным голодом. Уха была густая, перчёная, пахла укропом и морем. Пирожок обжёг мне пальцы, и я выругалась сквозь зубы.

— Осторожно, городская, — сказал Яр. — Это горячее.

— Спасибо, без вас я бы решила, что оно философское.

— Не сомневаюсь.

Я посмотрела на его руки. Крупные, с содранными костяшками, с тонкими белыми шрамами, с той рабочей силой, которая почему-то всегда действует на женщин хуже любого парфюма. На безымянном пальце не было кольца. Не то чтобы я смотрела. То есть смотрела, но исключительно из социологического интереса.

— У вас все руки в шрамах, — заметила я.

— У тебя тоже.

Я невольно опустила взгляд на свои пальцы. Да, мелкие следы были. От ампул, стекла, спешки, носилок, неудачных смен и чужой боли.

— Профессиональный декор, — сказала я.

— Красивый.

Одно слово. Просто слово. Но оно прозвучало так, что у меня под рёбрами что-то сжалось слишком резко. Потому что не было в нём ни игры, ни дешёвого флирта. Он сказал это так, будто говорил о факте. О шрамах. О моих руках. О том, что видел их и не отвернулся.

Я подняла на него глаза.

— Вы сейчас меня смущаете, Коршунов.

— Я даже не начинал.

— Господи.

— Он здесь ни при чём.

Я снова рассмеялась, но уже тише. И поймала себя на том, что мне хорошо. Не безопасно, не легко, не спокойно — хорошо. А это было настолько непривычно, что почти пугало.

Когда мы вышли, снова накрапывал дождь. Тётя Валя напоследок посмотрела на нас с выражением женщины, которая уже мысленно выбирает скатерти на свадьбу. Я едва не показала ей язык, но сдержалась из уважения к общественному питанию.

На углу у медпункта мы остановились. Свет в окнах горел мягко, жёлто. Ветер к вечеру стал холоднее. Где-то далеко гудел катер.

— Спасибо за еду, — сказала я.

— Не благодари. Ты бы свалилась в обморок на смене, а мне потом это разгребать.

— Какой вы всё-таки романтик.

— Стараюсь не разочаровывать.

Я сделала шаг к двери, но он вдруг сказал:

— Ника.

Я обернулась. Моё имя в его голосе прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и остался недоволен тем, насколько оно ему подходит.

— Что?

— Если ночью будет штормовое предупреждение, не ходи к пирсу одна. Правда.

Я хотела съязвить. Правда хотела. Но в этот раз не смогла. Потому что он смотрел не жёстко и не зло. Просто слишком честно. Так смотрят люди, которые уже однажды не успели.

— Ладно, — тихо сказала я. — Не пойду.

Он кивнул. И ушёл раньше, чем я успела понять, почему в груди стало тесно.

Я поднялась к себе, села на кровать и долго сидела, не раздеваясь. На улице шуршал дождь, где-то хлопнула калитка, в коридоре скрипнула половица. Всё было тихо. Обычно в такие минуты тишина наваливалась на меня, как давящий мешок. Но сегодня в ней остался его голос. Его взгляд. Его «Ника», сказанное так, будто это было не имя, а риск.

Я легла и уставилась в потолок.

Вот так это и начинается, сказала я себе. Не с поцелуев. Не с музыки. Не с красивой уверенности. А с мужчины, который бесит тебя до дрожи, кормит ухой, смотрит так, будто у тебя внутри пожар, и просит не ходить к воде одной.

То есть, в сущности, с катастрофы.