Глава 10 Яр

В восемь утра Ника, конечно, пришла. В джинсах, тёмной толстовке, с собранными волосами, рюкзаком за спиной и выражением лица человека, который собирается либо раскрыть правду, либо устроить ей сотрясение. Я стоял у машины с двумя стаканами кофе и делал вид, что это обычное утро обычных людей, а не начало чего-то, от чего у меня уже вторые сутки не отпускало напряжение в солнечном сплетении.

— Вы неисправимы, — сказала она вместо приветствия, увидев кофе.

— Доброе утро.

— Не льстите этому утру.

— Ты опять не спала.

— А вы опять следите за моим лицом.

— Оно выразительное.

— Это эвфемизм для «плохо выглядишь»?

— Это эвфемизм для «я замечаю всё».

Она взяла стакан и на секунду коснулась моих пальцев. Ничего особенного. Всего лишь самый короткий способ довести меня до внутреннего пожара.

Дорога в соседний посёлок шла вдоль берега, потом уходила в сосны и снова выползала к воде. Серое утро, мокрый асфальт, редкие машины, чайки, которые тут тоже почему-то считали себя частью дорожной полиции. Ника сидела рядом, поджав одну ногу, и смотрела в окно. Иногда я ловил отражение её лица в стекле — серьёзное, сосредоточенное, слишком красивое для человека, который собирается ковыряться в чужом прошлом.

— Ты злишься? — спросил я.

— На что именно? Тут у нас широкий выбор.

— На меня.

— Немного.

— За что?

— За то, что всё время решаете за двоих.

— Я предупреждал, что поеду.

— Это не то же самое, что спросить.

— Если бы я спросил, ты бы отказала.

— Верно.

— Вот.

Она повернулась ко мне.

— Это не аргумент, Коршунов. Это у вас просто привычка красиво нарушать чужие границы.

— А у тебя привычка делать вид, что ты одна вывезешь всё на себе.

— Я хотя бы никого не запираю в своей заботе.

— Нет. Ты просто идёшь под волну, как будто смерть лично тебе задолжала.

Я сказал это резче, чем собирался. В машине стало тихо. Настояще тихо. Ника отвела взгляд к окну, и я сразу понял, что задел не туда, куда хотел.

— Прости, — сказал я через несколько секунд.

Она усмехнулась, не глядя на меня.

— Ух ты. Редкое природное явление.

— Не язви.

— А вы не будьте правы так не вовремя.

Я чуть сжал руль. Самое мерзкое — она действительно понимала. Понимала слишком много, хотя я почти ничего ещё не успел сказать.

Зоя Никитична жила в одноэтажном доме с голубыми ставнями, кустами смородины и кошкой на крыльце, которая посмотрела на нас с профессиональным неодобрением. Пенсионерка оказалась сухой, живой, с быстрыми глазами и памятью, к счастью, не размытой возрастом. Ника говорила с ней сначала мягко, почти буднично, не лезла в лоб, не давила. И я снова поймал себя на том, что смотрю на неё, как идиот. На её голос. На то, как она наклоняет голову, когда слушает. На то, как у неё меняется лицо, когда она включает врачебную собранность. Это было уже неприлично, но, к сожалению, поздно.

— Помню я того мальчика, — сказала Зоя Никитична, когда речь наконец зашла о Дэне. — Коршунов... младший. Худой такой, быстрый. Его привезли уже почти синим.

— В записи есть странная пометка, — осторожно сказала Ника. — О возможном следе от инъекции. Вы могли это видеть?

Старуха нахмурилась.

— Видела. На внутренней стороне плеча, кажется. Или ближе к локтю. Маленький след, свежий. Я ещё тогда сказала, что надо бы отметить.

У меня внутри что-то сжалось так сильно, что, кажется, даже воздух стал гуще.

— Но в официальной карте этого нет, — сказал я.

— Потому что потом приехал начальник смены из района и велел переписать чистовик, — сухо ответила она. — Сказал: не плодите домыслы. Мол, парня и так море убило, не надо лишнего.

— Кто был начальником смены? — спросила Ника быстро.

— Коробов. Только он уже лет пять как в Ростове. Или помер. Не слежу.

Ника и я переглянулись. Мне не понравилось собственное лицо, отражённое в её глазах. Слишком много там было надежды. А надежда в таких делах всегда пахнет чем-то горьким.

— Зоя Никитична, — спросила Ника, — а вы помните что-нибудь ещё? Может, кто привёз, кто был рядом?

Старуха покачала головой.

— Шторм был. Паника. Но одно скажу: не похож он был на пьяного или под дозой чего-то весёлого. Скорее как будто ему плохо стало ещё до воды. Слабость, спутанность... да кто ж теперь разберёт.

Мы поблагодарили её, вышли на улицу и оба несколько секунд молчали. Кошка на крыльце спрыгнула на землю и ушла по своим делам. Мир, как обычно, не драматизировал.

— Этого уже достаточно, чтобы сомневаться в официальной версии, — сказала Ника первой.

— Сомневаться — да. Доказать — нет.

— Но это не случайная пометка. Не моя фантазия.

— Я знаю.

Я смотрел на дорогу, на мокрые сосны, на серое небо и думал о брате так отчётливо, будто сейчас увижу его, выходящего из-за угла: высокий, смешливый, злой, когда ему мешают, вечно живой. Если ему действительно что-то вкололи... если ему стало плохо ещё до шторма... если всё это время меня кормили версией «не успел спасти» вместо «не всё тебе сказали»...

Меня затрясло не снаружи. Внутри. Старой, чёрной яростью, которая долго лежит под водой, а потом вдруг поднимается вся разом.

— Яр, — тихо сказала Ника.

— Что?

— Посмотри на меня.

Я повернулся. И зря, наверное, потому что её лицо в этот момент было слишком близко к тому, чтобы стать точкой невозврата. В тревоге она становилась ещё красивее. Не нежнее — нет. Просто настоящей до боли.

— Не уходи сейчас в это один, — сказала она.

— Я и так не один. Ты рядом.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она смотрела на меня так, будто не знала, обнять меня или ударить. Я отлично её понимал. Сам был в том же положении.

— Дальше что? — спросила она.

— Дальше — Власов.

— Нет.

— Ника...

— Нет. В таком состоянии вы к нему не поедете.

— А в каком надо? С цветами?

— С мозгами!

— У меня они есть.

— Сейчас — спорно.

Я почти улыбнулся. Почти. Но внутри всё уже шло волнами, и смешного в этом было мало.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Для начала — собрать ещё факты. Узнать про Коробова. Может, остались районные архивы, старые журналы, токсикология, выписки.

— Прошло пять лет.

— И что? Враньё не перестаёт быть враньём по сроку давности.

Я посмотрел на неё и понял, что хочу её поцеловать сильнее, чем хочу мести. Это было, пожалуй, самое безумное открытие утра. Потому что месть я, по крайней мере, умел носить внутри долго. А вот это — нет.

— Ты невозможная, — сказал я.

— А вы мрачный идиот.

— И всё равно ты поехала со мной.

— И всё равно вы привезли мне кофе.

— Так кто из нас опаснее?

— Плохой вопрос.

— Почему?

— Потому что правильный звучит иначе.

Она не договорила. И не надо было. Я и так понял.

На обратном пути дождь начал усиливаться. Дворники метались по стеклу. Ника молчала почти всю дорогу, глядя в окно. Я думал, что она устала, пока не увидел, как она незаметно трёт переносицу — так делают люди, когда голова слишком шумит.

— Эй, — сказал я.

— Что?

— Ты в порядке?

Она усмехнулась.

— Ну вот, опять этот ваш любимый вопрос.

— Ответь.

— Я не люблю, когда мне страшно за кого-то.

— За меня?

— Не начинайте.

— Почему?

— Потому что я сейчас либо скажу правду, либо устрою вам сотрясение мозга.

— Оба варианта интересные.

— Невыносимый человек.

— А ты всё равно не вышла из машины.

— Я много где совершаю ошибки. У меня широкий профиль.

Я засмеялся. И на этот раз не коротко. Ника повернула голову и посмотрела на меня так, как будто смех был чем-то интимным. Возможно, так и было.

У самого въезда в город хлынул ливень такой силы, что дорога исчезла. Я сбросил скорость, и Ника машинально положила ладонь мне на предплечье — удержаться, просто по инерции. Но не убрала сразу. Ни через секунду. Ни через две.

Маленькая тёплая ладонь на моей руке. И всё. Меня будто разрубило пополам. На часть, которая ещё помнила, как надо держаться. И на ту, которой давно хотелось просто прижать её к себе и перестать быть разумным взрослым человеком.

— Ника, — сказал я низко.

Она будто очнулась, убрала руку и уставилась в окно.

— Простите.

— Не за что извиняться.

— Есть.

— Нет.

— Есть, Яр.

— Тогда за что?

— За то, что я уже не уверена, где заканчивается это дело и начинаешься ты.

Вот теперь в машине стало по-настоящему тихо.

Я довёз её до медпункта, но перед самым крыльцом не заглушил двигатель. Она тоже не выходила. Сидела, глядя перед собой, с напряжённым ртом и руками на коленях. Дождь барабанил по крыше, как нетерпеливый свидетель.

— Поцелуй меня, — сказал я.

Секунда. Две. Три.

Она медленно повернулась.

— Вы охренели?

— Да.

— Это самый безобразный способ пригласить женщину на поцелуй.

— Других у меня нет.

— Я заметила.

— Так что?

— Так что...

Она сглотнула.

— Так что я сейчас выйду из машины, Коршунов, пока вы окончательно не превратили мой мозг в мокрую соль.

Она открыла дверь и выскочила под дождь. Я смотрел, как она почти бежит к крыльцу, и думал, что если это ещё не начало любви, то тогда любовь вообще придумали для слабаков.