Глава 30

Я не могла найти себе места. Не знала, кому звонить, куда писать, ночью спала урывками. Снилось, что куда-то падаю, затем рыдающая мать, видела, как на Максима надевают наручники, просыпалась, включала кондиционер, через какое-то время снова выключала.

Утром раздался телефонный звонок, я как обычно испугалась, но это был даже не мой телефон. Спасибо Боже, что я хотя бы трубку взять не струсила. После короткого разговора с адвокатом, я немного успокоилась и через полтора часа, высокий статный мужчина появился на пороге квартиры.

– Вы должны понимать, что инсайдерство запрещено в нашей стране, как и во многих других. И Вы, также, замешаны в этом, в какой-то степени.

Я напряглась.

– Но я не прокурор, а адвокат, поэтому мне можно говорить все. Макс настаивает, чтобы Вы были предельно честны и в случае чего избежали ответственности. Мы можем это сделать, но тогда пострадает он.

– Что я должна делать?

– Ничего. В данном деле Вы проходите лишь, как свидетель и будете оставаться им до конца, иначе пойдете по групповому сговору, а это до десяти лет лишения свободы.

Господи. Схватившись за стакан воды, я полностью его осушила, после чего потерла вспотевшие ладони о штаны.

– Что будет с Максимом?

– В лучшем случае, обойдется штрафом. В худшем. До четырех лет. Но если Вы будете меня слушать и молчать там, где буду говорить я, мы обойдемся первым вариантом.

Я выдохнула.

– Должен предупредить, следователь будет искать других свидетелей и соучастников, неприятная женщина, но я с ней справлюсь.

– Что если будут другие свидетели или подозреваемые?

– Насколько мне известно, одна из главных соучастниц закончила суицидом, это нам на руку. Если не всплывет что-то еще.

Я сглотнула ком и невольно представила Милу. Это омерзительно.

– Например?

– Например, умышленное убийство.

У меня все сжалось внутри и сердце, как отбойный молоток заколотило.

– Это неправда.

– Но это только нам с Вами известно и Максу. Кто-то основательно копает под него, дорогая.

Я знаю, кто.

– Вы же поможете ему?

– Сделаю все, что в моих силах.

– Так обычно говорят, когда все плохо.

– Я знаю Максима слишком давно. Он просил меня защищать Вас, но я здесь, чтобы уберечь его от мимолетной дурости и решетки.

– На что Вы намекаете? – Я разозлилась.

– Этот парень не заводит романов. Так и знал, что тут замешана женщина.

– Вы говорите, словно все проблемы от женщин.

Я была проблемой, но это касалось исключительно меня и никого больше.

– Отчасти это так, дорогая. Держите себя в руках и не болтайте лишнего, остальное я сделаю сам. Оставьте свой мобильный и запишите мой.

* * *

За три дня я два раза была вызвана в прокуратуру для дачи показаний, меня всегда сопровождал Юрий Дмитриевич – адвокат Максима. Я дико нервничала и оттого меня заметно трясло. Я говорила одно и то же из раза в раз, я умалчивала те вещи, которые адвокат запрещал говорить и вообще, в большей степени, он говорил за меня. Четко и грамотно, не то что я, запинаясь, едва не срываясь на истерику. Я пыталась контролировать ситуацию, но если признаться, даже, самой себе, я была в ужасе от всего этого. Через два дня меня снова вызвали и задавали те же самые вопросы, нагло вглядываясь в глаза, выискивая в ответ, это было чем-то вроде пытки. Юрий Дмитриевич сказал, что они проверяют мои показания между тем, как опрашивают кого-то еще.

Больше, чем этих опросов, я боялась дня суда. И хотя я постоянно молилась, чтобы избежать этого всего, понимала, что это невозможно. Я почти не спала всю неделю, хотя отчетливо понимала, что моя жизнь сроднилась со страхом. Звонила маме, в попытках узнать, сколько есть времени для взноса за операцию. Со мной словно никто не хотел разговаривать. Даже Максим, он отказался от каждой встречи, которой я пыталась добиться через адвоката.

Сегодня было первое заседание суда. Меня не вызвали. Юрий Дмитриевич запретил приходить и даже рядом показываться со зданием суда. Я просто свидетель, прокурор так и водит носом вокруг, чтобы что-то унюхать.

Вызвали меня только на второе заседание, вопросы задавали те же самые, что и раньше, почти. Иногда было что-то, что запутывало меня окончательно. Максим был на скамье подсудимых, окруженный судебными приставами, я часто посматривала на него и, у меня сердце превращалось в маленький тугой узел. Он был небритый, в помятой одежде, и словно безразличен ко всему, даже ни разу не взглянул на меня. Словно ему вообще было плевать на все, что тут происходит. На себя. На меня. Он был один все это время. Вряд ли кто-то пришел к нему, кроме адвоката. Я сделаю для своего брата все, что угодно, буду заботиться, если нужно, независимо от того, сколько ему лет. Кто заботится о тебе?

– Где вы познакомились?

– Я протестую. Уважаемый суд, это к делу никак не относится. – Заявил адвокат.

– Протест отклонен.

– Мы познакомились в клубе, я там работала.

– Кем Вы работали?

– Танцовщицей.

– Вы говорили, что работали курьером на фирме подсудимого.

– Это так. У меня было две работы.

– Было? То есть, сейчас Вы безработная. На что Вы живете?

– Протестую! Госпожа прокурор забывает, что свидетель Макаренко не обвиняемая.

– Протест принят. Продолжайте.

– В каких отношениях Вы состоите с подсудимым?

Я сглотнула ком, который даже не думал исчезать и, украдкой, взглянула на Максима, наши взгляды на мгновение встретились и, мое сердце проделало трехкратное сальто.

– Мы. Знакомые.

– Подсудимый принуждал Вас когда-либо к чему-то, чего Вы не хотели делать?

– Нет.

– Подсудимый использовал методы шантажа против Вас?

– Нет.

– В каких отношениях Вы состоите со старшим братом подсудимого?

– Исключительно деловых. Он был моим начальником.

– То есть, с тех пор, как Вы уволились из фирмы «Корелл Клаб», вы больше не встречались?

– Встречались. Случайно. Пару раз.

Прокурор едва заметно, ехидно улыбнулась и вернулась на свое место.

– У меня все, Ваша честь.

* * *

На завтра намечалось еще одно заседание, мне запретили приходить, так как часть моего свидетельствования была окончена. Почему же я, даже, думать не хотела о том, что Максиму светит реальный срок? А если нашлось что-то еще? Какие свидетели, кроме меня? Я больше никого не видела. Меня привели и снова увели, не дав ничего дослушать.

Даже нахождение в этой квартире было невыносимым. Каждый предмет тут напоминал о нем. Каждый клочок одежды носил его запах. Мне нужно было начать избавляться от этой зависимости, я не могла позволить себе морально утонуть из-за этого человека.

Эту ночь я осталась у Идки, они с Саней забрали Марка к себе в комнату, а меня положили в его детской на полу. Мне было немного неудобно, но мелкий, кажись, даже обрадовался, что будет спать с родителями. Я принесла им тысячу извинений, за то, что пришлось прийти, но это было лучше, чем часами в одиночестве терзать себя в пустой квартире. Мысли не исчезли, но удалось немного поспать. Я долго молилась и тихо плакала, мысленно убивая собственную веру. Я боялась телефонных звонков, сообщений. Мне хотелось просто исчезнуть, чтобы ничего не знать. Как теперь я могу жить, как прежде? Больше ничего не вернется на свои места. Я не вернусь.

Утром я остановилась в одной кафешке недалеко от центра и налегла на кофе, в ожидании и страхе какого-либо звонка. Не хотелось ничего знать, но при этом было невозможно жить с этим незнанием.

Восемь раз был набран телефон адвоката, восемь раз я сама же сбрасывала вызов. На десятый, все же, усмирила свою трусость и дождалась ответа. Ладони потели так, что я уже могла бы дыру в штанах протереть оттого, сколько раз я их вытерла.

– Юрий Дмитриевич. – Я громко выдохнула и сжала в руке салфетку. – Это Кира. Макаренко.

– А, это Вы, здравствуйте.

Я замолчала, анализируя интонацию в голосе адвоката, но это было просто и сурово, никаких других эмоций я различить не смогла. – Скажите мне что-нибудь.

Он тяжело вздохнул и, у меня сердце к глотке подступило, я задержала дыхание в ожидании кошмара и ужаса. А мужчина все молчал и молчал, пока я не заскулила ему в трубку, сдерживая слезы.

– Кира. Ваш принц отправился домой прямо из зала суда.

Я даже не сразу поняла. Отодвинув стул, я положила деньги за кофе на столик и медленно вышла из кафе.

– Только не спешите радоваться, он не в слишком хорошем настроении.

Когда я вышла на улицу, то чуть не завизжала.

– Вы хотите сказать.

– Я хочу сказать, что этот неподступный олень нуждается в Вас, кем бы Вы ни были. Он дома…

И я даже не дослушала, сбросила вызов и побежала к станции метро. Господи, спасибо! Даже если не моими молитвами, все равно, спасибо!

* * *

Ворвавшись на скоростях в квартиру, я даже не сразу почувствовала витающий в воздухе запах гари. Думала, из кухни доносится, но там все было в порядке. Поднявшись наверх, я медленно прошла по коридору и почти сразу уловила, откуда идет смрад. Было ощущение, что плавили резину. Дверь одной из комнат была лишь легонько приоткрыта, чего с первого взгляда, даже, не заметишь. Дернув за ручку, я тут же оказалась в мастерской Максима и шумно выдохнула.

– Пожар решил устроить? – Мягко спросила я.

Побрился, но одежда оставалась помятой, да и тень с лица не исчезла. На меня мужчина даже не взглянул, я прикрыла дверь и прошла вперед. Думала, наброшусь на него прямо с порога, но вышло иначе, и это пугало. Чем ближе я подходила, тем больше волнения испытывала.

– Максим.

Ноль внимания. Посреди мастерской стояла огромная металлическая бочка и, из нее валил тяжелый дом.

– Что ты делаешь?

Подойдя ближе, я увидела, как мужчина поочередно достает из коробки восковые фигурки и швыряет в огонь, одну за другой. Коробок было несколько. Теперь я поняла, что это за запах. Запах жженых волос.

– Ты даже не посмотришь на меня?

Я положила ладонь ему на предплечье и, тот вздрогнул, замерев на пару секунд, затем швырнул одну из статуэток в бочку с огнем.

– Мне жаль.

– Статуэтки? – Ехидно спросил он.

– Ты знаешь о чем, я. Я чуть с ума не сошла.

Он усмехнулся.

– Ты, действительно, сошла с ума. – Он взглянул на меня безумными глазами и, у меня по спине мороз пробежал. – Почему ты выгораживала меня?

– Я.

– Можешь не отвечать, я знал, что ты дура, с самого начала.

– Пытаешься меня задеть? Не получится. – Вру. Получается и очень даже хорошо, до скрежета в грудной клетке.

– Вы со смазливыми мордашками только для одного и созданы, но кажется, ты уже перевыполнила свою функцию и можешь проваливать.

Под ложечкой засосало.

– Почему ты это говоришь?

– Потому что это правда. Ты, даже, не видишь очевидного.

– Не верю ни одному твоему гнусному слову.

– Давай, разревись, это еще один из бесполезных навыков таких, как ты. – Он был груб, не смотрел на меня, и только продолжал выгружать из коробки статуэтки, выкидывая в огонь, по одной. Словно нельзя сразу высыпать все. Я отступила назад и быстро смахнула, скользнувшую по щеке слезу. Никакого нытья. Он прав. Только зачем говорить мне это? Просто задеть, как обычно, или на самом деле так думал?

– Что я сделала не так, кроме того, что думала о тебе постоянно?

– Ты начинаешь унижаться, потрясающе.

Я шагнула вперед, больше не контролируя слезы и, пнула мужчину обеими руками в грудь, так что он слегка пошатнулся, но затем снова вернулся к тому, что делал.

– Нет. Ты мне скажешь! Скажешь, понял! – Я снова двинула его. – Прости, что сдала тебя. У меня почти не было выбора. То есть был. Я сделала такой и, если ты ненавидишь меня за это, тогда катись к чертям, понял! Я молилась за тебя каждую ночь, и я не знаю никого из-за кого бы чувствовала себя так прежде. И мне все равно, если ты видишь сейчас во всем этом унижение. Пусть так. Я говорю, что хочу, ты не можешь мне запретить. В отличие от тебя у меня есть сердце и оно. Господи. Даже у твоих статуэток больше чувств, чем у тебя. – Схватив одну из коробок, я одним движением перекинула ее в бочку и, все внутри вспыхнуло, обдавая горячим воздухом мне лицо, я аж отскочила в сторону.

– Идиотка. – Максим вырвал у меня коробку из рук и швырнул ее на пол, его взгляд застыл на моем полном слез. Его кадык дернулся вместе с желваками на скулах.

– Я бросал их по одной, чтобы тут все не вспыхнуло к чертям, но пришла ты.

Он замолчал, а я набрала в легкие побольше воздуха, собирая остатки слез и своего самообладания.

– Я уйду.

Быстро развернувшись, я пошагала к выходу, но Максим остановил меня, поймав за руку и прижав лицом к стене. Мы громко дышали и, мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется. Затем мужчина отступил и, я развернулась к нему лицом. Тот достал что-то из кармана и протянул мне. Ключи.

– Что это?

– Ключи от квартиры, где ты раньше жила.

– Не поняла.

– Она твоя.

– Что «моя»?

– Квартира.

– То есть? – Я, на самом деле, не понимала.

– Я купил ее задолго до… Неважно. Мне, просто, нужно было выселить тебя оттуда.

Я нахмурилась и взглянула на ключи, на них даже тот же самый брелок с совами болтался, который я Настьке дарила.

– Ты.

– Ты слишком своенравна, я боялся, что ты сбежишь.

Поверить не могу! Это он все подстроил, чтобы нас с Настькой выперли!

– А теперь? – Мой подбородок задрожал.

– Теперь ты должна уйти. Возьми ключи, Кира.

Я помотала головой.

– Возьми их, черт бы тебя побрал. И проваливай. – Прошипел он, шагнув ближе и нависнув надо мной. Максим взял мою руку, не отрывая взгляда от лица и, сжал в ней ключ. – Иди.

Открыв для меня дверь он молчаливо проводил меня взглядом до лестницы, и кажется, снова исчез в мастерской. Я была в состоянии, словно меня по голове чем-то шандарахнули. Остановилась. В груди до боли жгло и скручивало, я взглянула на ключи и сильнее сжала их в руке, так что совиные уши впились больно в ладонь. Что-то грохнуло в мастерской, я обернулась. Грохот продолжился, и было впечатление, что там мамонт прошелся, я рванула назад и дернула за ручку двери. Заперто. Он закрылся.

– Макс! – Теперь я стала колотить в дверь еще и ногой.

– Максим! Открой, пожалуйста, дверь.

Кажется, все затихло, но затем снова удар прошелся эхом по моей голове.

– Убирайся отсюда, к черту, Кира. Чего еще ты от меня хочешь? Я переведу деньги на операцию твоего брата, как и обещал.

– Открой мне дверь.

– Уходи.

Кажется, он был где-то рядом, я слышала его голос так близко, словно стояли мы в паре сантиметров друг от друга.

– Выучи что-то еще.

– Прости, что заставил думать, будто дело в тебе. Я моральный урод и, нам обоим это известно. Ничего хорошего из этого не будет. Мне, даже, было стыдно взглянуть тебе в глаза, когда ты защищала меня в суде. Ты слишком хорошая для всего этого.

– Для чего?

– Для меня. Я ничего не могу тебе дать, кроме гребаных страданий.

– Мне, тоже, нечего дать тебе.

– Ты слишком много даешь, мне нечем это компенсировать.

– Открой дверь. Прошу.

– Я не могу. Если открою ее, то уже не смогу. Не смогу тебя отпустить. Я гребаный слабак и неудачник. Мне тридцать лет и я ненавижу свою жизнь. Раньше это было нормально, но сейчас. Сейчас есть ты, и я ненавижу себя еще сильнее.

Я поджала губы на пару секунд.

– Я заставляю тебя ненавидеть себя?

– Нет. Это не совсем то, что я имел ввиду.

– Я не хочу говорить с тобой через дверь. Не хочешь открывать, я могу простоять тут очень долго, поверь.

Мы оба помолчали какое-то время, затем я увидела, как ручка медленно опустилась и, Максим открыл мне дверь. Он тяжело дышал и, взгляд его был потуплен, я больше не выжидая ни секунды бросилась ему на шею. Его руки не сразу, но крепко обернусь вокруг моей спины.

– Я никуда не уйду. Помнишь. – Слезы хлынули по щекам. – Помнишь, ты сказал, что хочешь видеть меня в своей жизни, и я. Я тоже хочу видеть тебя. В своей.