ГЛАВА 6

Я собиралась обедать у себя или, если этого мне не позволят, пропустить обед: не было никакого желания ни видеть дин Ланнверта, ни повторять то, что было утром. Но немногим после полудня в дверь деликатно постучалась Нея и сообщила, что хозяин приказал накрыть мне в малой столовой.

— Только мне? — переспросила я.

— Да, нейди.

— Весьма любезно с его стороны, — я встала и отложила книгу.

Дин Ланнверт всё же сподобился прислать мне несколько романов. А вот на письменные принадлежности поскупился. Видно, боялся, что я найду способ отослать письмо, и не догадывался, что я уже это сделала, правда, устно.

— Его сиятельство сейчас отсутствует, я думаю, поэтому, — хотя я её не спрашивала, Нея сама высказала предположение.

— Отсутствует?

А вот это было интересно.

— Да, нейди. С час назад вместе с нейдами изволили отбыть.

Святая Миена, спасибо тебе!

— Со всеми, впятером?

— Да, нейди, — Нея отвечала послушно, но на лице её появилась тень. Видимо, сообразила, что не стоит вот так вот выкладывать мне всё, что происходит в поместье.

Чтобы не насторожить её, я не стала продолжать расспросы. Последовала за ней в столовую — тем и впрямь было накрыто на одну персону. С удовольствием, можно сказать, наслаждением даже поела. Впервые за то время, что попала сюда.

А потом вернулась в сопровождении Неи к себе и сказала, что буду читать и дремать, попросила, чтобы в ближайшие несколько часов меня не беспокоили.

А сама, дождавшись, пока шаги горничной затихнут в отдалении, осторожно выскользнула и поспешила прочь.

Потратить зря такой шанс? Да никогда, клянусь именем Тинны Амелис эс-Рейборн!

Святая Миена не оставила меня, и на пути к покоям дин Ланнверта я почти никого не встретила. Только один раз мимо меня тихо, как тень, прокралась незнакомая горничная, но и она не посмела ни остановить меня, ни даже взглянуть в лицо.

Я сама не знала, что буду делать, когда доберусь до места. Шла по наитию, просто потому, что не могла бездействовать. Надежда была лишь на то, что обычно человек не запирает свои покои, когда уходит из дома — по крайней мере никому ни в Ордоне, ни в отцовском замке такая идея в голову не приходила. В замке всегда и безусловно запирались только подземные этажи: там находилась отцовская лаборатория.

Двери я узнала издалека, и сердце запоздало ёкнуло. В прошлый раз здесь скучал лакей, но сейчас было пусто. Ещё раз попросив защиты святой покровительницы, я прокралась к дверям и осторожно нажала на ручку.

Тихо, с еле слышным клацаньем дверь отворилась.

Внутри царил сумрак: шторы были задёрнуты, свет не горел. Я закрыла за собой дверь и несколько секунд стояла на месте, ожидая, пока глаза не привыкнут.

Это была та самая гостиная, где мы ужинали. Я узнала стол — сейчас он был отодвинут к стене, и вместо канделябров и столовых приборов его поверхность загромождали книги и письменные принадлежности.

Удача! Я же могу позаимствовать здесь бумагу, перо и чернила. Впрочем, это на потом, когда я буду уходить.

Я крадучись пошла по краю, внимательно выискивая в тёмной обивке двери, ведущие в другие комнаты. Вряд ли в гостиной дин Ланнверт хранит что-нибудь по-настоящему важное.

Первая же, которая встретилась мне, вела в ванную комнату. Тут я уж осмелела и включила свет. Из чистого любопытства: хотелось хорошенько рассмотреть, какую роскошь приготовил себе дин Ланнверт.

Мои предчувствия не были обмануты, ванная комната и впрямь оказалась отделана по последнему слову техники. Если по сравнению с домом в Ордене ванная в моих покоях здесь выигрывала, то ванная дин Ланнверта могла бы смело смотреть на мою с пренебрежительным фырканьем. Ванна — огромная белоснежная внутри и позолоченная снаружи, на выгнутых львиных ножках, сверкающая чистотой — стояла посреди комнаты, рядом на высокой, тоже позолоченной стойке, свисали синие и белые полотенца, чуть поодаль возвышалась полка с банными принадлежностями, а ещё поодаль, за роскошной, разрисованной в мальзийском стиле, тиграми и камышами, ширмой, по всей видимости, прятался туалетный уголок.

Безумно захотелось устроить дин Ланнверту какую-нибудь каверзу, и сдержала меня только мысль о том, что я не знаю, когда они вернутся. Пришлось нехотя оставить ванную комнату в покое и отправиться дальше.

Следующая комната оказалась спальней. Тут уже напротив, было царство тёмных тонов: винного шёлка и чёрного бархата. Мне почему-то стало неловко: тут так сильно пахло дин Ланнвертом. Не тот запах адолеев, вызывавший во мне какой-то глубинный страх, а запах его самого, терпкий, с лёгкой горчинкой, невыразимо приятный. Поймав себя на этой мысли, я тут же захлопнула дверь, но предательское воображение успело подкинуть картинку: я сама на этой постели, полностью обнажённая на чёрном бархате, белое тело светится алебастром — а дин Ланнверт напротив, не сводя с меня хищного взгляда, медленно расстёгивает пуговицы рубашки.

Ужасное, подлое, безрассудное воображение!

Слава богам, за следующей дверью, по всем меркам, должен был оказаться рабочий кабинет, и я уже мысленно потирала руки, приближаясь к ней. Обхватила пальцами ручку, собралась повернуть — и вдруг всё моё существо пронзила боль.

Я сразу отпрянула, испугавшись повторения того же, что было сегодня за оградой. И вовремя — потому что голова закружилась от гибельного запаха адолеев, а перед глазами бирюзовым пламенем взметнулась призрачная морда чудовища. С его клыков капала фосфоресцирующая слюна, в глазах плясало вожделение. Неприкрытый голод — только требующий не тело, а душу. Но хуже всего было не это, а тот жуткий первобытный ужас, которое оно испускало.

Меня охватила мгновенная слабость, ноги перестали повиноваться, перед глазами всё помутилось. Не хватало воздуха, меня как будто душили. Непослушными руками я рванула ворот платья. Напрасно, облегчения это не принесло, свинцовая тяжесть навалилась на грудь, и меня медленно, но неуклонно потянуло в глубокую душную тьму.

Не знаю, каким чудом я спаслась. Наверное, всё та же святая Миена присмотрела за мной, иначе не могу объяснить то, что сознание озарило, словно вспышкой, и я вспомнила вдруг слова отца:

«Если когда-нибудь в жизни ты наткнёшься, станешь свидетельницей употребления или же против тебя станут направлены чары тёмной магии, запомни этот жест, это слово и этот магический приказ. Одновременное использование трёх элементов заставит тёмное порождение временно уйти. Пользуйся этим, чтобы бежать со всех ног, и старайся больше никогда не приближаться к этому месту или человеку».

Из последних сил я сложила пальцы, собрала остатки магии и не шепнула, скорее подумала:

— Изыди...

Оно взвыло, дико и отчаянно, полоснув по нервам не хуже отточенного лезвия. Растворилось, всасываясь в дверь.

Почти сразу мне стало лучше, но пульс бился в висках, путал мысли. С трудом, цепляясь за стену, я поднялась и, пугаясь собственной тени, поспешно двинулась к выходу.

Еле-еле, на ватных ногах, взмокшая от страха, проковыляла по коридорам. Пробираясь по главной лестнице, заметила пролётом ниже мужчину, поднимающегося со стопкой книг в руках.

На звук моих шагов мужчина поднял голову, и я с брезгливым содроганием поняла, что это Гнес. Его узкое с чётко очерченными скулами лицо при виде меня ощерилось вдруг в скабрёзной усмешке. Он ускорил шаг, словно задумал догнать меня, но я была куда быстрее. Поднялась на свой этаж и юркнула в лабиринты коридоров.

Пусть себе несёт свои книги куда ему велено и не смеет ко мне приближаться.

Но это означает, что, скорее всего, все они — и дин Ланнверт, и его пособники — как раз вернулись. Как же вовремя я удрала.

Я тут же обещала сходить в храм и сделать святой Миене богатое подношение. А если то порождение тьмы не доложит обо мне дин Ланнверту, то вообще добавлю туда золотую цепочку.

Хотя если оно доложит, ни мне храм, ни святой Миене подношение от меня не видать как своих ушей. Дин Ланнверт просто сотрёт меня с лица земли.

Но всё это свидетельствует об одном: он точно отдался тёмным силам.

Безумец, он погибнет, это только вопрос времени.

Впрочем, о чём я беспокоюсь, ещё раньше с ним расправится мой отец. И он это заслужил! Он похитил меня, поливает оскорблениями, угрожает, поставил метку...

Но сегодня он так смотрел на меня... не как обычно, не как на грязную содержанку его заклятого врага или на способ добраться до него — а просто как на девушку Тинну, девушку, за которую он тревожится. И мне было так остро, мучительно жаль, что его светлые глаза однажды заволочёт тьмой, а его личная воля перестанет что-либо значить.

А ведь моя спина до сих пор помнит ощущение его горячих широких ладоней, а сердце трепещет, когда перед внутренним взором снова встаёт тот взгляд, чужие губы совсем рядом и обжигающее дыхание.

Я встала у окна и запрокинула голову. Да, вот так мы и стояли, я — глядя на него снизу вверх, и он — снедая меня взглядом, переполненным смесью самых разных чувств, от раскаяния и тревоги до... не знаю, до чего, но, кажется, безумно хотела бы узнать.

Мои постыдные мечтания нарушил звук отворившейся двери.

Сердце подпрыгнуло, и в тот краткий миг, когда я поворачивалась, я какой-то безумной частью души пожелала, чтобы это был дин Ланнверт — хотя я только что залезла в его покои, чуть не пробралась в его кабинет, хотя, если бы он и пришёл сейчас, мне бы точно не поздоровилось...

Но на пороге стоял Гнес. От изумления я потеряла дар речи и только молча смотрела, как он ухмыльнулся, аккуратно закрыл дверь, запер её на замок и мягко, крадущейся походкой, наблюдая за каждым моим движением, направился ко мне.

***

Голос прорезался только потом.

— Что вы здесь делаете?! Подите прочь!

Я сама метнулась прочь от Гнеса, потому что слова не оказали никакого воздействия. Даже хуже — ухмылка на его губах всё ширилась.

— Цып-цып, — совершенно похабным тоном проговорил он, протягивая руки. Неожиданно сделал рывок и чуть было не схватил меня, в последний момент удалось уйти от прикосновения.

Он припёр меня к кровати, и я вскочила на неё, чувствуя себя поломойкой, увидевшей крысу. Тут же спрыгнула с другой стороны, кинулась к выходу. Почти успела повернуть замок, но тут Гнес настиг меня, грубо схватил за руки, отдирая от двери.

— Упорхнуть вздумала? — пыхтя, он рванул платье, обнажая меня до пояса.

Я закричала. Принялась отбиваться, но руки он крепко держал, а длинные юбки мешали лягаться.

Гнес оттащил меня к кровати, грубо толкнул на неё, а когда я упала, не мешкая, взгромоздился сверху.

— Вы пожалеете об этом! — крикнула я в раскрасневшееся лицо.

— С чего бы? — не дожидаясь, он с урчанием уткнулся мне в грудь, больно укусил кожу.

По телу прошла дрожь отвращения.

— Выслушайте! Мой отец даст вам всё, что угодно, — я боролась изо всех сил, пытаясь скинуть его с меня, и одновременно продолжала убеждать. Хоть руки высвободить бы, тогда я попробовала бы повлиять на него магией... хотя после недавнего происшествия в покоях дин Ланнверта я не чувствовала в своих жилах ни толики магии.

— Например? — Гнес приподнял лицо, и в затуманенных вожделением глазах мелькнула жадность.

— Всё, что вы захотите, — прошептала я, пытаясь всем телом передать уверенность. — Деньги, титул, защиту. Высокое положение.

Один краткий миг Гнес размышлял, даже вожделение пропало из взгляда, он явно взвешивал за и против. Потом криво ухмыльнулся:

— М-м, заманчиво... Но нет. Твой папаша далеко, а Ланнверт рядом. Он щедро вознаградит меня, когда узнает, что ты Рейборн. И простит мне маленькую шалость, даже если тебе придёт в голову жаловаться. Но ты же не станешь жаловаться, а, цыпочка? Он только посмеётся над тобой, а то и пустит по рукам!

Он опустил голову в моё декольте, снова укусил — сильно, почти до крови, оставляя отпечаток зубов.

Я содрогнулась от боли и отвращения и вдруг услышала тяжёлую быструю поступь. Накатил беспричинный ужас. Я поняла, кто это, ещё раньше, чем узнала ядовитый запах адолеев.

Снова закричала, пронзительно, дико:

— Помогите!

Поступь остановилась. Гнес дёрнулся на мне, поворачиваясь к двери. Ухмылка на его лице уступила место испугу.

Раздался грохот, блеснула синим ослепительная вспышка, и тщательно запертая на замок дверь в один миг слетела с петель. В проёме стоял дин Ланнверт. Он был взбешён, грудь тяжело вздымалась, адолеями пахло просто невыносимо, тревожно и тошнотворно. Даже я испугалась, Гнес же застыл на мне, забыв убрать руки, не сводя расширенных глаз с дин Ланнверта.

— Я тебя предупреждал, — уронил тот.

В нём бушевала почти видимая ярость, а голос был ледяной, мёртвый. Только в глазах металось пламя бездны. Беспощадное и однозначное. Это был приговор.

Гнес вскочил, отступил от кровати.

— Ты... ты всё не так понял. Она пыталась соблазнить меня.

— Он лжёт, — глухо сказала я, приподнимаясь на кровати, отползая к изголовью.

Дин Ланнверт бросил на меня один-единственный взгляд — мрачный, потусторонний, наполненный свирепым бирюзовым светом.

Боги, да он же на грани. Почти не владеет собой.

Гнес это тоже, кажется, понял, потому что рухнул на колени и визгливо закричал:

— Пощады! Пощады! Я не виноват!

Дин Ланнверт вытянул вперёд правую руку.

— Фараиту! — прогремел его голос.

— Сейдж! Не надо! Это всё она! Ты просто не знаешь! Она Рейборн! Рейборн! Она его дочь!

Ну вот и всё. Я замерла на кровати, затаив дыхание. Сейчас он обернётся ко мне и убьёт меня одним взглядом, просто пригвоздит к кровати, как бабочку, и вытянет душу, отдаст своему ручному демону.

Словно отвечая моим мыслям, в воздухе медленно и пугающе соткался образ — огромная волчья голова с оскаленными зубами, с прижатыми злобно ушами и пылающим взглядом. Я почувствовала этот взгляд на себе и замерла, как мышь перед змеёй. Демон ухмыльнулся, ощутив мой страх, потянулся ко мне.

Я словно лишилась воли, просто молча смотрела, а душа вопила от ужаса.

Дин Ланнверт зарычал, одёрнул демоническую сущность:

— Только он!

Демон тоже зарычал, недовольно и голодно. Взвился вверх, несколько раз оборачиваясь вокруг своей оси. Вознёсся над Гнесом, прижавшимся к стене под окном, с лицом, искажённым гримасой страха.

С торжествующим хохотом демон ринулся вперёд, ввинтился в грудь Гнеса. Тот начал извиваться, хватаясь за горло, засучил ногами, каблуки застучали о пол. Дин Ланнверт смотрел на него с безжизненным лицом, только глаза горели демоническим пламенем.

Святая Миена, да он же убьёт его.

Но я, как околдованная, наблюдала, не в состоянии отвести взгляд. Гнес уже не сопротивлялся, только выл, глухо и покорно, на одной ноте, содрогаясь всем телом. Наконец он дёрнулся последний раз и затих.

Наступила оглушительная тишина.

— Выброси тварь на кладбище, — приказал дин Ланнверт.

Из трупа медленно, как поднимается уровень воды в болоте, потянулась бледно-бирюзовая дымка. Плавно сформировала уже знакомые мне черты волчьей морды. Но теперь она потеряла ту ауру голода. Демон был спокоен… сыт.

Дымка обняла труп, подхватила, словно убаюкивая, и растворилась. А дин Ланнверт повернулся ко мне.

***

Я вжалась в спинку кровати. Вот и наступила моя очередь. Не было даже мысли убежать: от него не убежишь. Я просто смотрела, как ко мне подходит моя смерть.

— Дочь... Рейборна? — повторил дин Ланнверт глухо и монотонно.

Я опустила взгляд, ничего не отвечая.

— Говори! — взревел он.

Я взмыла в воздух, подхваченная неведомыми силами. Ахнула, потеряв равновесие, взмахнула руками — и они тут же оказались заломлены назад, связаны невидимыми путами. Порванное Гнесом платье охотно поползло вниз, выставляя грудь напоказ. Я дёрнулась было прикрыться, но невидимые путы не позволили.

Дин Ланнверт поднял руку. Я сжалась, не понимая, что он хочет сделать. В следующий миг его ладонь легла прямиком на метку на правой стороне груди, и я вздрогнула от пронзившего меня жара. От того места, где дин Ланнверт касался меня, шла волна неистового чувственного огня.

Я опустила глаза и с испугом увидела, как метка разрастается, захватывая всё больше и больше, переползает на центр груди, раскидывает лучи, пускает завитки по ключицам. Это было даже красиво — как цветок, запутавшийся в паутине. Переплетающиеся чёрные узоры, симметричные с обеих сторон.

Да, красиво... вот только это была демонская метка. Дин Ланнверт снова меня пометил, поставил клеймо. Как будто вновь пытался показать, что я — всего лишь принадлежащая ему вещь. За что, за какой проступок на этот раз? Неужели только за то, что скрывала имя? Теперь, если я что-то натворю, боль наказания станет ещё сильнее?

Державшие меня путы неожиданно исчезли, я покачнулась, неловко встав на твёрдую поверхность пола. Ланнверт подхватил, не позволив упасть, тут же развернул спиной к себе, сжал шею сильными пальцами. Я застыла, чувствуя себя куклой в его руках.

Одно движение, одно лишь его желание — и он свернёт мне шею. Он только что убил Гнеса, он всё ещё не в себе. Я чувствовала, как он борется... и проигрывает.

— Ты лгала мне, — послышался нечеловечески свирепый свистящий шёпот. Горячее дыхание коснулось кожи. — Ты была у меня в кабинете. Ты заслуживаешь наказания.

Сердце упало. Он знает. Вот он, мой проступок, ну конечно же.

Неужели я сейчас умру? Святая Миена, пожалуйста, пусть он убьёт меня безболезненно. Я закрыла глаза, прося у отца прощения за эту слабость.

И тут вдруг почувствовала то, что просто не могла чувствовать — горячие губы на своей обнажённой спине.

Вздрогнула, как будто меня хлестнули плетью. Кожа покрылась крупными мурашками. Вот оно, настоящее клеймо, а не то, что было до. Это прикосновение прожгло меня до самого нутра.

Я чуть слышно всхлипнула, и дин Ланнверт поцеловал меня снова. Чуть ниже того места, куда пришёлся первый поцелуй. Теперь я ощущала их оба, двумя жгучими огненными клеймами. Ноги ослабели, я бы упала, если бы дин Ланнверт не перехватил меня за талию.

— Отпустите...

Его рука была как железная. А вторая прошлась по лицу, погладила щёку. Так нежно. Преступно нежно. Я снова всхлипнула, но не от страха. Скорее, от ужаса перед самой собой, перед своим поведением, перед удовольствием, которое невольно испытала от этого прикосновения.

— Ты... его... дочь... — дин Ланнверт произнёс медленно, словно пробуя на вкус.

Повернул меня к себе, и я застыла под его взглядом, как обращённая в камень. Он дышал очень бурно и тяжело, рывками. Один глаз горел демонским бирюзовым огнём, второй, светлый, сохранял опасный разумный блеск.

— Ты его дочь, и ты в моей власти, — он улыбался улыбкой безумца. — Какой драгоценный... роскошный подарок... Дочь. Не любовница, а дочь.

Я смотрела на него, как заворожённая. Из самой глубины моего существа поднялось запретное желание — то же, что и в прошлый раз под его взглядом, предательское, постыдное...

Я бы скорее сгорела, чем дала бы ему знать о нём, но в глазах дин Ланнверта мелькнуло вдруг торжество, и он, стиснув пальцы на моём затылке, впился в мои губы поцелуем. Звериным, диким, не спрашивающим моей воли. Он целовал меня не как обычно целуют девушку — скорее провозглашал свою власть, клеймил меня третьим, самым жестоким способом. Я дрожала в его руках крупной дрожью, безвольно повиснув, повинуясь, подчиняясь, — а он терзал мои губы, наполняя собой, своим запахом, своей подавляющей грозной аурой.

Нечестно, невообразимо... как он посмел! Но он смел, и я совершенно против воли млела под жёсткой силой, под его напором, податливая и покорная, чувствуя, как внизу живота словно расцветает огненный цветок. Негодяй... презренный негодяй, бесчестный отвратительный похититель... но как же сладко он целует. Так вот какие у него губы — требовательные, жёсткие, не оставляющие в покое. Продолжающие терзать, испытывать, одним поцелуем бросающие вызов... который я не в состоянии принять, перед которым сдаюсь без боя. Дыхание смешивается и пьянит, я ненавижу его за всё... всё ещё ненавижу, даже больше, чем прежде, особенно за то, что он делает со мной, за то, что не могу противиться. Это всё слабость, проклятая слабость, иначе бы я вырвалась. Я бы убежала или снова дала бы ему пощёчину, я бы сопротивлялась... но я не могла.

Дин Ланнверт резко оторвался от меня. Глаза бешено сверкали. Он бросил меня на кровать лицом вниз, навалился сверху, лишая возможности вздохнуть. Я глухо вскрикнула в покрывало, а потом услышала треск ткани — и юбка разошлась, прохладой обдало разгорячённую кожу. Некий твёрдый и горячий предмет коснулся меня сзади, и, боюсь, я догадывалась, что это за предмет, хотя прикосновение такого рода чувствовала впервые.

Утопая в запахе адолеев, я пыталась вывернуться, но пальцы дин Ланнверта стискивали меня до боли, места, до которых он дотрагивался, жгло пламенем, а под этим пламенем расцветало что-то первобытное, невыносимое.

Святая Миена, пожалуйста, помоги!