Глава восемнадцатая: Йен

Мы заходим в дом: я нарочно отхожу немного в сторону, уступая дорогу.

Чувствую себя совершенно не в своей тарелке, когда она говорит, что встречать ее было не обязательно, потому что ключи у нее есть, раздевается и смотрится в зеркало, чтобы поправить прическу.

— Ты ночью приехала? - спрашивает она тоже как будто с улыбкой, поворачиваясь ко мне только в пол оборота, как будто не хочет говорить глаза в глаза, но и спиной вроде как неудобно. - Я была вчера, тебя не видела. И Антон не говорил, что вы... -Откашливается. - Что ты приедешь.

— Утром, - немного заторможено отвечаю я. - Он не знал. Мы... Не успели согласовать время.

Вера Николаевна все-таки поворачивается. Берет паузу, чтобы осмотреть меня с ног до головы, обращает внимание на руку, хмурится.

— Что случилось? - показывает кивком на перебинтованную ладонь.

— Ерунда, - вру в ответ. Не хочу говорить причину, потому что это как тянуть леску с крючками: только начни - и потянется остальное, что лучше уже не поднимать со дна. - Неудачно резала яблоко с руки.

Возможно, я снова себя накручиваю, но она не выглядит поверившей моей отговорке. Хотя и расспросы прекращает.

— Антон просил, чтобы я помогла разобрать коробки на чердаке, - поясняет она и направляется к лестнице на второй этаж. - Пару недель назад перевозили с дачи кое-какие вещи, сразу все погрузили, не сортируя. А если я это не сделаю, то с его графиком и отсутствием дома все это покроется плесенью.

Я вспоминаю, что Антон рассказывал о переезде. У его родителей как будто был небольшой дом в паре часов езды от Петербурга. Бабушкино наследство, кажется. Дом они продали и перед тем, как передать ключи новым хозяевам, забрали все, что было хоть немножко ценным. Мой майор рассказывал, что сунул куда-то пару старых альбомов со своими детскими фотографиями, и я вытребовала с него обещание обязательно их показать. Почему-то очень хочется посмотреть, каким он был, когда еще не умел ходить и мешал родителям спать. Точно так же «смеялся» глазами? Хмурился до грозной складки между бровей? Чаще улыбался или был серьезным и сосредоточенным?

Если бы у нас были дети, я бы хотела, чтобы они были похожи на него. Если бы...

— Вера Николаевна! - Маму Антона я догоняю уже на втором этаже. - Можно я помогу? Антон вернется только вечером, я успею с ужином. И мне бы хотелось... помочь, если вы не против.

И снова тот же взгляд. Не раздраженный и, конечно, совершенно точно не злой. Скорее, удивленный. Как будто я прошу о том, на что не имею права. Но при этом улыбается и кивком приглашает составить ей компанию.

«Это просто нервы, Йен», - мысленно уговариваю себя, пока мы в две пары рук спускаем коробки с чердака в комнату на втором этаже.

Здесь у Антона что-то вроде кабинета, и он не очень радуется, когда хоть что-то здесь, даже если оставлено в неподходящем месте, перекладывают на свое усмотрение. Поэтому я сюда захожу только чтобы протереть пыль, пропылесосить и открыть окно на проветривание.

Но сейчас мы с Верой Николаевной располагаемся на полу, и с ее молчаливого согласия я срезаю густо намотанный скотч с одной из коробок. Мы точно ничего здесь не нарушим, разве что немного отполируем пятыми точками красивый деревянный ламинат и сшитое из овчин покрывало.

В коробке, под грудой книг, старинных вещей, некоторые из которых есть и у моей бабушки, лежат те самые альбомы. Пара совсем-совсем старых, потертых и с потрескавшимися уголками. Мама Антона раскрывает первый - тот, в котором много пожелтевших фотографий. Листает, рассказывает, кто есть кто, откуда их семья получила такую «твердую» фамилию и истории, которые, как семейные драгоценности, должны переходить по наследству.

Потом очередь доходит до более современного альбома, с якорем на обложке «в матроску».

И там целое сокровище - мой майор на покрывале детской попой вверх, хмурый, сосредоточенный и совершенно голый.

Я тихонько хихикаю, прикрываю рот ладонью.

— Он очень милый, - отвечаю на вопросительный взгляд женщины, когда она перелистывает еще пару страниц. - Уже тогда с характером.

— Его и на руки было толком не взять, - кивает она. - Другие дети уснуть не могут, пока не устроишь им качку и землетрясение, а Татан сам засыпал. Я вообще не чувствовала, что у меня маленький ребенок. Тогда думала, что счастливая, а сейчас жаль, что не качала его чаще и не укладывала рядом в кровать.

— Татан? - Я снова хихикаю.

— Это он так сам себя называл. - Приятные воспоминания немного смягчаю выражение ее лица. - Еще говорить толком не умел, но уже требовал: «Татан хочет то, Татан хочет это».

Импульс, который врезается в мою голову, настолько приятный, что даже не пытаюсь его подавить. Беру телефон, захожу в телефонную книгу и переименовываю моего майора из «муж» в «Муж Татан». С красным сердечком в конце, которое не уберу ни за что, даже если... наш брак все-таки не переживет испытание характерами.

С улыбкой показываю свекрови свою выходку.

Она не улыбается.

Только смотрит задумчиво и, наконец, со вздохом закрывает альбом.

— Йен, давай поговорим. Как мать, которая любит своего единственного сына и женщина, которая претендует на роль его жены.

Претендует на роль жены...

Потихоньку и даже тщательно прячу телефон в карман джинсов - так торопилась приехать, что даже не взяла хоть что-то из домашних вещей, чтобы переодеться - и удобнее усаживаюсь на колени.

— Я и есть его жена. - Вроде не сказала ничего криминального, но под ее выразительным взглядом чувствую себя воровкой. - И я очень хочу, чтобы вы помогли мне узнать Антона получше. Чтобы я смогла... насколько это возможно... облегчить ему жизнь и сгладить острые углы нашей семейной жизни. Я люблю вашего сына, Вера Николаевна, и хочу стать для него опорой и поддержкой. Помогите мне. Пожалуйста.

— Верю, что любишь, - соглашается она, но по голосу слышно, что моя короткий монолог ей абсолютно безразличен. - И верю, что ты бы хотела многое. Но, Йен... Ты хорошая девочка. Но ты не опора и поддержка, и никогда ими не будешь. Тем более для моего сына. С его сложным характером. Жена ему была нужна два месяца назад, а ты уехала и оставила его одного. Зачем? Я не знаю и не хочу знать

— это ваша жизнь, и не мне совать в нее нос. Но ты не та женщина, на которую он сможет опереться. Потому что тебе не нужен взрослый мужчина, Йен. Тебе нужна нянька.

Первое, что приходит в голову после этих слов - бежать.

Немедленно. Просто встать и убежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого очень прямого и такого... выразительного взгляда. У Антона такие же глаза, и на мгновение мне кажется, что они оба здесь - мама и сын, только она каким-то образом озвучивает его мысли.

Почему она все это говорит?

Чем я не такая? Почему плохая?

Мы виделись всего дважды. Первый раз, когда Антон забрал меня из больницы, и тогда мне казалось, что мы с его мамой нашли общий язык и даже отлично поговорили обо всем, пока готовили ужин. Второй раз на свадьбе.

Конечно, моя свекровь не может не знать, чем она закончилась.

Наверняка Антон рассказывал, почему вдруг снова стал холостяком, несмотря на штамп в паспорте.

Как много он рассказал?

Я непроизвольно обхватываю себя руками, потому что чувствую себя освежеванной тушей.

То, что со мной произошло - это мое. То, о чем я не кричу на каждом углу.

Я бы никогда не сказала Антону, если бы не выходка моей теперь уже бывшей лучшей подруги.

Но если его мать знает...

Меня немного мутит от первого укола паники. Картинка мира расплывается перед глазами, идет рваными полосами, как будто проигрыватель зажевал пленку фильма моей жизни, и вместо красивых видов семейной идиллии там теперь обугленные дыры, заломы и скрипы.

Она знает, что ее невестка - изгаженная девушка? Знает - и думает... что?

— У Антона очень тяжелый характер, - медленно складывая альбомы обратно в коробку, говорит свекровь. - И сложная работа, которая отнимает много времени и сил.

Я неопределенно и зябко веду плечами, хоть она этого даже не видит.

Он успел поседеть почти наполовину, хоть у большинства мужчин его возраста седина еще только-только начинает вплетаться в волосы.

— Думаю, Антон говорил, что для него важно знать, что, когда бы он ни пришел домой, каким бы злым и раздраженным ни был, его встретят без упреков и скандалов.

— Говорил, - односложно отвечаю я.

Вера Николаевна, наконец, перекладывает последний альбом, поднимается с колен, стряхивая с брюк несуществующие пылинки. Проводит взглядом по комнате, натыкается на небрежно брошенную на полке между книг медаль. Берет очень бережно, как будто может сработать невидимая сигнализация.

— Мой сын всего добился сам, Йен. Умом, хитростью, бессонными ночами и разбитыми нервами. Он довольно долго вообще не встречался женщинами, потому что убивался на работе двадцать пять часов в сутки. А когда находил себе спутницу... - Женщина едва заметно кривит губы, но это равносильно громкому выражению разочарования. - Это всегда была не та женщина. Я никогда не вмешивалась в его жизнь и не давала советов, хоть знала почти обо всем. У нас доверительные отношения.

Это я тоже знаю, потому что пяти минут наблюдения за их общением было достаточно, чтобы понять - мать и сын на одной волне.

— Я надеялась, когда Антон, наконец, решит завести семью, это будет милая хорошая девушка, которая будет понимать, кто рядом с ней и что ему нужно. Что о моем сыне будут заботиться так же, как он готов заботиться в ответ. И я мечтала... -Она снова смотри на меня в упор, и я с огромным трудом заставляю себя стоять на одном месте. - Что эта девушка будет без груза неприятного прошлого за спиной.

Понятно, что такой девушкой должна была стать не я.

Но, как и всегда в моей жизни, как бы я ни старалась, как бы ни пыталась быть хорошей и удобной, я все равно становись чьей-то проблемой. Для кого-то слишком ранимой, для кого-то - слишком замкнутой, для кого-то - несексуальным бревном, а для кого-то - плохой невесткой.

Мир вокруг покачивается и тускнеет. Я перестаю чувствовать пальцы, но ноги становятся ватными, как будто подрезали сухожилия и вот-вот упаду.

Если бы не действие «волшебных таблеток» - которое и так почти закончилось - я бы просто упала, раздавленная острым приступом панической атаки. Хотя, если бы не проклятая таблетка, я бы просто не дожила до этой минуты и сдохла где-то рядом с разбитыми елочными игрушками.

— Антон рассказал? - слышу свой собственный сухой голос без единой эмоции.

Свекровь оставляет вопрос без ответа. Может, мне показалось, что я произнесла это вслух?

— Я не буду влезать в ваши отношения, Йен, потому что Антона все равно не перебудить, а он почему-то хочет продолжать ваши... отношения. - Она не скрывает, что намеренно не использует слово «брак», но...

Она замолкает, привлеченная собачьим лаем и звуком приминающего снег автомобиля.

Вот теперь овчарки узнали хозяина. Почти вижу, как виляют хвостами и прыгают вокруг, пока Антон строит брутального мужчину и пытается отделаться от их слишком бурных проявлений чувств.

Мы синхронно поворачиваем головы в сторону окна, а потом опять смотрим друг на друга.

— Он никогда не был милым и нежным, Йен. И ты выбрала не того мужчину, чтобы вытирал тебе нос и менял носовые платки. Тебе не шестнадцать, чтобы не понимать элементарных вещей. Поэтому я скажу тебе то, что уже сказала ему: иногда лучше безболезненно порвать нитку вначале, чем по живому резать ножницами огромный шарф. Надеюсь, мы друг друга поняли? И очень хочу верить, что ты, как девушка разумная, не примешь эти слова лично на свой счет. Я бы сказала это любой другой женщине, которая бы, став женой моего сына, решала свои проблемы, а не занималась семьей и мужем.

То ли я слишком торможу с ответом, то ли свекрови он не нужен, но она спускается вниз в полной тишине.

А мне нужна пауза, чтобы взять себя в руки и побороть приступ паники.

Не хочу, чтобы Антон видел меня такой разболтанной и нестабильной, как бутылка газировки.

На счет до трех - глубокий вдох «животом». Наверное, моя мать тоже попыталась бы меня защитить.

На счет до четырех - задержать дыхание. Если бы я была матерью, возможно, я поступила бы так же, если бы кто-то не давал моему ребенку то, что я бы хотела, чтобы он получил.

На счет до трех - выдох тонкой струйкой через рот. Мне не на что обижаться, потому что я заслужила каждое слово упрека.

Когда слова превращаются в мантру, я понемногу прихожу в себя. Слышу, как Антон зовет меня по имени и, потерев себя за мочки ушей, натягиваю счастливую улыбку.

Спускаюсь вниз. Муж и свекровь что-то весело обсуждают. Антон замечает меня, делает шаг в сторону лестницы, но я успеваю проскочить на кухню до того, как он дотрагивается до меня хоть пальцем.

Тошнота сводит горло.

Не хочу, чтобы дотрагивался до меня. Даже смотрел или дышал в мою сторону.

— Йени? - вопросительно в спину.

— Ужин... Я не успела, извини. Ты не предупредил, что приедешь раньше. Все будет готово через пол часа.

— Йен?!

Я делаю вид, что ничего не вижу и ничего не слышу.

У меня на всем белом свете только один человек, который может защитить мой разваленный замок и воскресить радужных овечек.

Я сама.