Глава двадцать восьмая: Антон
Сколько раз я уже посмотрел это проклятое, снятое с рук и раздражающе дрожащее видео?
Много - это ближе к истине.
Снова и снова прокручиваю его, делаю звук на максимум, вслушиваюсь в слова Белого халата.
Потом перечитываю сообщения Очкарика. Снова смотрю. Снова перечитываю.
Неудивительно, что после моего ночного высера она так послушно соглашается на развод.
Вот вообще неудивительно.
Как неудивительно и то, что она не проверилась, хоть мне казалось, что любая женщина на ее месте сделала бы это если не на следующий день, то спустя неделю-другую.
В моей жизни был опыт, когда от меня так хотели ребенка, что проверялись даже после защищенного секса. И в итоге сделали то, о чем даже как-то стыдно говорить вслух. Чтобы потом со слезами радости совать под нос положительный тест. А после моего резонного вопроса «А как насчет того, хочу ли я быть отцом?» устроить истерику с криками про то, что срок аборта уже давно вышел, про безответственность и отсутствие мужских причиндал, и откровенными угрозами доказать отцовство, посадить меня на алименты и отсудить... В общем, у девушки были громадные планы, которые не имели ничего общего с нашими отношениями и ребенком, который, вроде как, должен быть результатом большой любви. Точнее, он и стал результатом большой любви. Ее. К красивой жизни и возможности устроить ее за мой счет.
Тогда я плюнул на все и потащил ее в клинику на тест ДНК.
Она не знала, что такие можно делать еще во время беременности.
И на пороге клиники призналась, что ребенок не мой.
Тест я все-равно сделал.
Для своего успокоения.
Ребенок действительно не был моим.
После того случая все мысли о детях всегда тянули из меня те воспоминания.
И со временем я просто перестал думать о детях как о том, что рано или поздно, но случится в моей жизни. Скорее, как о том, чего у меня, скорее всего, не будет. Потому что сам я бы никогда их не захотел, а женщины, как известно, просто меняют мужчину на того, который хочет размножаться и оставлять после себя потомство.
Я делаю себе кофе - огромную чашку крепкой херни, от одного глотка которой взрываются остатки мозга и жжет в глазах.
Перечитываю сообщения, хоть они уже и так стали частью моей памяти.
Понятно, что имеет ввиду Очкарик под этим ее «Никто не знает, будет ли она здорова...»
Моя замороченная писательница уже придумала ребенку пол и имя. Фасолина.
Так и хочется тряхнуть ее хорошенько и спросить: «Что, блядь, вечно у тебя в голове, женщина?!»
Но вместо этого снова просматриваю видео. Ковыряю в себе так глубоко, как никогда, пытаясь достать наружу злость, негодование. Даже на себя. Надо было думать, куда кончать. А я просто... хотел ее и ни о чем не думал. Сука, первый раз в жизни я реально ни о чем не думал, кроме того, что хочу, чтобы этой мелкой нехочухе было хорошо со мной так же сильно, как мне было хорошо с ней.
Я был счастлив тогда.
Насколько это вообще возможно, когда речь идет обо мне. Мы оба были счастливы.
И именно после той ночи я понял, что готов дать нам шанс стать чем-то большим, чем просто быть парой на некоторый - возможно, совсем непродолжительный -период времени.
Фасолина, ну надо же.
Пью кофе и на репите просматриваю запись.
Вот он - ребенок. В кулаке поместится как нефиг делать.
И совсем не похож на фасолину. Скорее уж на горошину. Только... Немного примятую, что ли. Такую мелкую, что хочется прикрыть экран телефона ладонью.
Чтобы не замерзла и ничего не боялась
Логики в этом нет вообще никакой.
Может быть, вот так и просыпается отцовский инстинкт?
Я через силу вливаю в себя кофе, выключаю свет в доме и сажусь за руль.
Даю своей голове решить, куда нужно поехать первым делом.
Представляю, как моя писательница собиралась с духом, чтобы наваять этот десяток строк.
Представляю, как вместо этого ей хотелось примчаться ко мне и всучить какую-то дурацкую игрушку со всякими ванильными намеками. Я знаю, что именно так она бы и сделала, если бы не целая куча дров за нашими спинами, которые мы, не покладая рук, рубили и пилили весь наш короткий дохлый брак.
Наверное, прыгала бы вокруг меня как щенок.
Как повисла бы на шее с моего молчаливого согласия.
Представляю, как вместо этого она снова сидит в проклятом углу и ревет без единого звука.
Не удивляюсь, когда соображаю, что уже хожу между прилавками, набитыми мягкими игрушками.
Задаю консультанту дурацкий вопрос.
И тупо улыбаюсь как дурак, когда девушка тут же приносит мне огромный, размером с мою руку, плюшевый стручок гороха на молнии впереди. Расстегивает его - и показывает, что внутри три смеющихся морды а-ля Горошины.
Просто, блядь, бери эту ванильную хрень, Антошка, и не анализируй, почему все это делаешь.
Я еду к Очкарику. Проскакиваю два красных светофора.
Оставляю машину около подъезда, топчусь на крыльце, пока появится кто-то из жильцов, и молча показываю удостоверение вместо того, чтобы объяснять, почему мне нужно попасть в такую-то квартиру.
Об этом тоже не думаю.
Поднимаюсь на лифте.
Выхожу к двери.
Подношу палец к звонку, нажимаю.
Слушаю тишину и вдруг понимаю, что у меня нет никакого плана на случай, если Очкарик скажет, что она вся такая независимая и самостоятельная.
По фигу. Заброшу на плечо и отвезу в наш дом. Посажу под замок. Чтобы больше никуда друг от друга.
Когда за дверью раздаются шаркающие шаги и звук шмыгающего носа, мысленно ругаюсь на чем свет стоит. Ее слезы меня окончательно доконают.
Она открывает дверь: в смешном и явно на несколько размеров больше нужного белом комбинезоне. На голове - капюшон с длинными розовыми ушами. На ногах -чуть сползшие с пальцев толстые носки.
— Ик... - Говорит Очкарик и прикрывает рот рукой.
Нельзя так думать о женщине, которую изо всех сил хочешь затрахать, но с заплаканной мордочкой она похожа на Снусмумрика.
— Женщина, вот это - фасоль. - Сую ей в охапку плюшевый стручок, переступаю порог и закрываю дверь ногой, потому что руками беру ее за края капюшона и тяну к себе, вынуждая встать на носочки. - А у тебя в животе - наш ребенок. И я в общем надеюсь, что это будет пацан.
— Это горох, - шепотом, горячим дыханием мне в лицо, бормочет Очкарик.
— Чего? - не понимаю я. - Типа, если мальчик - то Горох?
— Вот это, - протискивает между нами игрушку, чуть не тыча мне в нос острым краем стручка. - Горох, а не фасоль.
— Тебе говорили, что ты зануда? - Проталкиваю игрушку обратно, руками подталкиваю Очкарика снять с меня куртку, кое-как, оттоптав себе все ноги, стаскиваю ботинки.
— Ты сказал «наша», - с огромной, как Вселенная, надеждой в глазах, говорит моя замороченная писательница. - Наша Фасолина.
— Не перекручивай, женщина, я сказал - «наш ребенок».
— Снова сказал. - Она обнимает меня за шею, сильно-сильно, до дрожи в локтях. Трется мокрым носом об мой нос. - Еще раз скажи.
— Неа.
— Ну Антон!
Поверить не могу, что ведусь на все это, но...
— Наш... Горох.
Мне нравится, что прямо сейчас мы, глядя друг другу в глаза с максимально близкого расстояния, так, что где-то подсознательно начинают ныть зрительные нервы, как будто молча говорим друг другу: «Давай больше не будем оглядываться назад и вспоминать прошлое».
Не спрашиваем
Утверждаем
Я раньше даже не задумывался о том, что какие-то вещи нужно просто вычеркнуть. Оторвать от своей жизни, словно случайное пятно на нижнем крае листа, и больше не вспоминать.
Начать жить прямо сейчас.
В эту секунду.
Потому что она правильная.
Настоящая.
Наша.
— Я очень боялась, что ты не придешь, - шепчет Очкарик, прижимаясь ко мне все сильнее и сильнее. - Что мы больше никогда ничего друг другу не скажем. Будем жить, как жили раньше, когда «нас» еще не было. И твоя жизнь снова будет простой, спокойной и без проблем. Наверное, - она грустно улыбается, но выдыхает с облегчением, потому что снова тяну ее к себе за края капюшона, - ты был счастливее тогда.
Я пытаюсь вспомнить, был ли.
Жизнь однозначно текла проще и понятнее. Я контролировал если не все, то многое. Если женщина устраивала скандал и уходила - просто собирал в коробку ее барахло и ставил около порога, чтобы, когда вернется просить прощения, отдать сразу вместо тысячи слов, почему она так меня достала. Если мне становилось скучно, неинтересно, слишком «никак» - уходил я. Иногда ждал повода, иногда -если было совсем невмоготу - просто так, говоря, что больше не вижу смысла в наших отношениях. Иногда получал вслед много матерных слов, иногда - слеза, просьбы объяснить и дать еще один шанс.
Я всегда знал - еще в самом начале - куда приведут отношения с этой конкретной женщиной, и никогда не ошибался.
А потом появилась моя замороченная писательница с вечно мокрым носом и дрожащими коленями.
Мы очень постарались, чтобы сжечь друг другу схемы безопасности и вырубить на хер защитные системы.
И в итоге оказались в той точке, которой в самом начале наших отношений, когда я поил ее коктейлем из мартини и безалкогольного шампанского, вообще не было на карте координат. Я не мог ее угадать, потому что даже не представлял, как далеко все зайдет.
— Тогда я. конечно, был счастливее. - нехотя, но все же пытаюсь ответить на ее незаданный вопрос. - Но я согласен быть несчастлив с одной мелкой заразой, потому что без нее мне на хрен не нужно никакое счастье.
Она немного морщит нос и целует меня, как будто хочет закрыть рот.
Не понимает даже, что я впервые в жизни за последний час делаю сразу так много нетипичных и непонятных себе самому вещей.
«Ты точно колдунья, и имя у тебя подходящее», - говорю своим поцелуем, притягивая к себе до хруста костей.
Мы, продолжая обниматься и целоваться, как школьники, не слишком синхронно переставляя ноги, идем на ее маленькую кухню, где пахнет чаем и шоколадом. Очкарик каким-то образом разворачивает меня, заставляет сесть на диванчик и тут же седлает сверху.
Сбиваю с ее головы капюшон - и моя писательница распрямляется, трясет волосами, не очень хорошо пытаясь изображать роковую искусительницу а-ля «фильм для очень взрослых зрителей».
И когда я уже мысленно прикидываю, как бы выуживать ее из этого комбинезона, икает.
Громко, почти раскатисто.
Испуганно выкатывает глаза, залепляет рот двумя ладонями и тут же, едва не спотыкаясь на ходу, несется в ванну.
А я, пожелав себе терпения, смиренно иду следом.
Наверное, у нас все-таки будет Фасолина.
Уже ревнует, когда протягиваю свои загребущие ручищи к другой женщине. Даже если это - ее собственная, смешная и замороченная мама.