Глава 18 – Никита

Не знаю, зачем я решил подвезти эту девчонку и ее брата. У меня на нее вообще какая-то странная реакция, думаю не тем местом. Даже мелкому пытался донести, что не бабки делают мужика мужиком, однако он явно не понял. Что ж, порой надо самому упасть в гребаную яму, измазаться в грязи, чтобы понять, какой ты дебил и что мир неожиданно перестал быть розовым. Особенно в возрасте пубертатных, там, в принципе понимание приходит странным образом. По себе помню.

Стоило Ване покинуть тачку, как у меня щелкнул спусковой крючок. Я поглядывал на Ульяну в зеркало, и все бы ничего, но как она произносила мое имя. Ух! Мороз по спине и тяжесть в паху. Давно такого яркого желания не было. Хотелось завалить девчонку, попробовать ее во второй раз. Уверен, после – отпустит.

Так что хлопнул дверью и дал по газам. Снежинка сперва не поняла, а потом резко начала ерзать по сидению, задавать вопросы, ну а я старательно делал вид, что не слышу. Она закричала, нет, завопила обезумевшей кошкой.

– Эй! – дал по тормозам. Остановился посреди дороги, позади сигналили машины, кто-то орал в окно какой я урод и трехэтажные сверху.

– Выпусти меня! Какого черта? – Снежинка взмахивала ресницами, грудь ее поднималась и опускалась, а губы, казалось, заливались алым цветом. В ней однозначно что-то было, что-то такое, да я и сам объяснить не мог. Вставляло, хотелось стянуть одежду и согнуть ее. Слушать стоны вместо воплей.

– Ты думаешь, я глухой? Сейчас какой-нибудь умный дядька выйдет из дорогой тачки и набуцкает меня за то, что создал пробку.

– Пусть станет в очередь! Потому что первой буду я! – заявила уверенно девчонка. Из нее будто искры сочились, яркие, притягательные. Медленно кружили вокруг и падали на плечи, волосы.

– Ролевые игры? – усмехнулся, выдавая улыбку. – Плетка или ремень?

– Ты больной?

– Неизлечимо, – кивнул, поражаясь тому, с какой легкостью строится наш диалог. Обычно девчонки либо боятся, либо ублажают. Эта же успела совершить второй акт, а с первым случился перевес. Из-за секса она почувствовала себя смелей. Наивная дурочка.

– Я не буду с тобой спать, если ты думаешь…

– Я на насильника похож? – в окно постучали. Качок с татухой на всю шею. Прям Вин Дизель воплоти. Ульяна подпрыгнула, глянула и, кажется, в этот раз она все же испугалась.

– Что он хочет? – спросила осторожно девчонка.

– По морде мне дать, что ж еще.

– К… что? – уверенность исчезла, появилась паника. Мне нравилось наблюдать, как меняются эмоции на лице Снежинки. Она походила на ненормальную погоду, когда после знойных тридцати падает снег.

– Обработай мои раны, самому будет сложно. Тогда все останутся живы: я и этот дебил за окном.

– Никита… – ух, до чего трепетно прозвучало мое имя из ее уст. За последние несколько лет я слышал его много раз от девушек, но сейчас звучало иначе: словно совместили сладкое с соленным, горький шоколад и острый перец.

– «Спасти нельзя помиловать» – где поставишь запятую? – продолжал кайфовать от зрелища, пока мужик долбился в окно моего спорткара. Он злился, пинал ногой по колесу, кидал отборные маты. В другой раз я бы вышел и пробил ему в табло, но сейчас плевать. Пусть хоть разорвется, здесь интересней.

– Только раны? – Ульяна переводила взгляд с меня на орущего идиота и обратно, облизывала нижнюю губу, теребила края кутки. Мне было любопытно, за кого она так волнуется…

– Ну, если захочешь боль…

– Нет! Только раны, – прикрикнула девчонка. Мысленно я улыбнулся, хотя в реальности губы тоже растянулись. Глянул на товарищи рядом, он продолжал пытаться достучаться до меня или докричаться. Показал ему средний палец, усмехнулся и дал по газам, едва не наехав на ноги этого умника.

– Кажется, он разозлился, – Ульяна чуть наклонилась, положила пальчики на края передних сидений. От нее исходил приятный аромат, мне вдруг захотелось снова дать по тормозам, повернуться и впиться в ее губы. Однако пришлось сдержаться, уверен, дома мы провернем тот ночной трюк.

Интересно, после меня у нее кто-то был?

– Ой, надо Ване позвонить, – спохватилась девчонка. Отодвинулась. Слава богу, пусть держится на расстоянии, нам еще надо как-то доехать. Вытащила мобильный, начала набирать, пыталась объяснить что-то брату. Удивительно, но она говорила чистую правду. Вернее ту правду, которую я озвучил: про раны, и чувство благодарности.

Наивная дурочка.

Если бы была красная книга для таких, я бы занес Ульяну и пометил желтым цветом. Народ должен знать героев в лицо. Одно до сих пор неясно – почему мы переспали? Девочка из красной книги должна нести невинность до последнего или умереть с ней в монастыре. Неужели сбой системы? Неужели это я сломал ее… Забавно. Мир очень забавный.

– Нам далеко ехать? – ворвалась в мои размышления Снежинка, когда я остановился на последнем светофоре. Ненавижу красный. Ненавижу ждать.

– Так не терпится? – глянул в зеркало, замечая, как она надувает губки, хмыкает, отворачивается. Недотрога блин.

– Вдруг ты не доживешь? Истечешь весь кровью, что прикажешь делать? – прозвучал ответный ход. Мне стало смешно, знала бы она, с кем храбрится.

– Рот в рот, слышала такое?

– Ты о чем-то кроме этого думать можешь?

– Сказать, что ты мертва?

Но ты жила лишь сутки.

Как много грусти в шутке

Творца!

Не знаю, зачем я вспоминаю стихи Бродского. Вообще не болею стихам, уж тем более этого автора. Просто память хорошая, могу прочесть один раз и запомнить. Ульяна молчит с минуту, а я поглядываю в зеркало на очередную смену выражения лица. Там больше нет злости, скорее задумчивость. Обычно девушки говорят, что-то вроде «ох, как круто» или другую фигню. Потом следуют комплементы, хотя я не балую дам рифмой. Но Снежинка продолжает упорно выделяться. Что с ней, черт возьми, не так?..

– Мне казалось, – произносит неожиданно Ульяна, когда я окончательно теряю надежду услышать подобие восторженной реакции. Правда, она не спешит полевать меня блеском в глазах и громкими охами.

– Что тебе казалось? – я заворачиваю в сторону новостройки, останавливаюсь напротив шлагбауму и тянусь за пластиковой картой.

– Всевышний создал бабочку мертвой, потому что дал ей такой короткий срок жизни, – говорит Снежинка. Моя рука зависает в воздухе, в горле появляется тугой камень, но я сглатываю его и наконец, оглядываюсь.

– А разве это не так?

– У Бродского странные стихи. И нет, я не считаю, что он прав. Бабочка прекрасна, она за свой короткий век может увидеть многое и ей этого будет достаточно. Она не рождается мертвой. У нее потрясающие узоры на крыльях, непохожие на других. Так и человек, он неповторим, по-своему идеален. Порой может казаться, что наша жизнь не имеет смысла, как и полет бабочки. Но это не так, далеко не так. Выучи другой стих, этим ты можешь соблазнять только дурочек!

Теперь и я молчу. Перевариваю. Ладно, отдаю должное, девчонка необычная. Она уловила больше, чем я пытался заложить. Она почувствовала, но не соотнесла. Только надолго ли? Неужели для кого-то я перестал быть закрытой книгой? Забавно.

– Намек понял, – улыбаюсь, в этот раз искренне, без высокомерия, которое мне ой как присуще. Ульяна неожиданно тоже улыбается. Всего на секунду мы будто открываем скорлупу, позволяя заметить то, что прячем под тяжелым замком.

– Приехали?

– Типа того.

18.2

В коридоре Снежинка топчется в нерешительности зайти дальше. Оглядывает с интересом шкаф с верхней одеждой, тапочки, люстру. Я не приглашаю ее, захожу на кухню и включаю чайник. Гостеприимство – не мой конек. Наверное, этому должны приучать с детства родители, но меня никто не воспитывал. Отец вечно занятой работой, уделял внимание крайне редко, и чаще это походило на нотации, упреки и взгляды, в которых читалось отвращение.

Спустя минуты две, Ульяна решает переступить порог. Она не расстегивает куртку, стоит около дверей, держа руки в карманах. В этой квартире было много девушек, многие скидывали шмотки сразу, вместе с трусами, оставляя добро на полу. Снежинка первая, кто, спустя столько времени до сих пор в верхней одежде. Она лидирует по всем позициями, я однозначно должен переспать с ней второй раз.

– Никита, – мое имя звучит столь необычно, что не сразу соображаю. Ульяна закладывает неведомую мне интонацию в каждую букву, которая содержится в пустом слове, отражаем суть мужской внутренности.

– Никита… – повторяет осторожно.

– Аптечка в ящике, – я сажусь на стул и поднимаю подбородок, намекая на ссадины. Ульяна вздыхает, но все же подходит ближе: словно крадется на носочках. У нее маленькая ступня, худенькая ножка, и сама она кажется, хрупкой: дунь – рассыплется.

– В каком из?

– Куртку сними, не замерзнешь, не переживай.

– А я и не переживаю, просто скажи в каком ящике или достань сам! – бурчит недовольно, поджимая губки. Затем все–таки стягивает пуховик и аккуратно кладет его на спинку стула. Я успею скользнуть по ее аппетитной заднице и осиной талии. Обтягивающие вещи однозначно идут девушкам. Вернее Ульяне.

– Напротив тебя ящик, – сообщаю, не отводя взгляд. Чувствую себя чертовым извращенцем, но кайфую. Вроде травку не курил, а плющит, настроение играет красками. Я даже забыл про отца, его водилу и скандал на этой самой кухне пару часов назад. Хорошо они убрали осколки от кружки, потому как о ней я тоже забыл.

– Оно? – Снежинка поворачивается ко мне, держит в руках пластмассовую прозрачную коробочку.

– Бинго, миссис Холмс.

– Ты всегда такой? – она подходит ближе, открывает аптечку и начинает ковыряться там, видимо пытается понять, где лежит перекись и лейкопластыри.

– Всегда. А ты?

– А что я?

– Всегда бегаешь спасать брата, который тебя ни во что не ставит? – язык несет меня, надо бы заткнуться, иначе обломлюсь с сексом. Но у меня манечка – говорю, что думаю. За это многие ненавидят.

– Он дурак, – вздыхает неожиданно Ульяна. И нет, не кидается в меня колкими фразами, защищая брата. Удивительно. – Будет больно, кричи. – Сообщает, делая шаг навстречу. Она держит бутылочку с перекисью и ватную палочку. Чуть наклоняется, от чего ее пушистый хвост падает вниз, оказываясь в зоне моего носа. Пряди вкусно пахнут – клубникой.

– Мне не бывает больно, – смотрю на нее снизу вверх, но Ульяна этого, конечно, не видит. Она подносит перекись к моей брови, капает и зачем-то дует. Такой вроде бы обычный жест, но меня пробирает. Слишком заботливо и нежно выглядит махинация. Сердце подпрыгивает, пульс частит, а она продолжает дуть. Аккуратно касается ранки, медленно подтирает сгустки крови. Черт! Даже врачи неотложки не бывают такими милыми с пациентами при смерти.

– Ринг – это опасно, ты часто бываешь там? – спрашивает будничным тоном, словно мы сто лет знакомы. Меня напрягает этот тон, этот вопрос, и то, что она стоит так близко, дует на рану.

– Жизнь вообще опасная штука, можно и с крыши упасть, и камнем по голове получить.

– Это стечение обстоятельств, а здесь намеренное попадание в цель.

– Вот как? – Ульяна заклеивает бровь пластырем и наклоняется ниже, останавливая взгляд на моих губах, я же в свою очередь на ее. Замечаю, как ее скулы покраснели, зрачки расширились, дыхание участилось. Мы думаем об одном и том же – о сексе, о поцелуях.

Снежинка подносит бутылочку, и капля перекиси попадает на мои губы. Она снова начинает дуть, непонятно для чего. Пульс у меня достигает ста сорока, в штанах становится тесно, тело изнывает в предвкушении блаженства.

Хочу ее.

Мысль стреляет в лоб. Бескомпромиссно. Разрывает вены, каждую клетку. Я обхватываю пальцами шею девчонки, резко дергаю на себя, и страстно впиваюсь в ее губы.