67

Тара замирает тоже, огорошенная пониманием, что в данный момент происходит.

Внутри меня всё накаляется. Не могу оторвать глаз от её лица, выражение которого меняется буквально в миллисекунды. Глаза расширяются, рот приоткрывается. Тара утыкается взглядом в диван, а я не дышу.

Страх окольцовывает горло. Что, если она сейчас всё вспомнит и решит, что больше не хочет возвращаться к тому, что между нами было раньше? Обвинит в аварии, в том, через что ей пришлось пройти. В моём обмане по поводу дружбы.

Холод окутывает каждую клетку, а сердце бьётся так, будто весит с килограмм. Ему тяжело, оно прилагает адские усилия.

Я даже слова из себя вытолкнуть не могу, потому что банально не знаю, что сказать. Не понимаю, что сейчас происходит в её голове. Просто сижу и жду… Как обвиняемый, приговорённый к смертной казни, но подавший апелляцию. Одобрят или нет. Казнить или миловать.

Тара медленно моргает, лучистые до этого момента глаза наполняются давно исчезнувшей из них болью. Вонзает в меня блестящий от слез взгляд.

— Зак, я вспомнила… — выдыхает растерянно. — Я помню всё!

А потом вдруг отталкивается от дивана и забирается ко мне на колени. Обхватывает лицо ладонями, утыкается своим лбом в мой.

— Боже мой, Зак. Зачем? Зачем ты сказал, что мы были просто друзьями? — всхлипывает, на этот раз окончательно осознавая мой поступок.

— Я хотел тебе счастья, — выдавливаю с трудом.

Если она сейчас меня двинет и потребует уйти — я сдохну.

— Дурак, какой ты дурак! — лихорадочно гладит моё лицо ладонями. — Я же только с тобой счастлива! Только тебя люблю!

Сердце дёргается и со всей дури врезается в ребра. Рефлекторно сжимаю её так сильно, что сломать могу.

— Любишь…

— Конечно люблю! Так сильно, ты не представляешь! А теперь еще сильнее! — тараторит Тара сквозь слезы. — Ты же… рядом был столько. И молчал! А я… Господи, какие мы были идиоты! Прости меня, — шепчет, торопливо целуя мои губы. — Прости. Я и отца вспомнила. И то, как из-за него отгораживалась от тебя. И боялась! А ты теперь не такой! Боже, я помню всё. Каждую мелочь. А ты не заслуживал этого! Ты мой ведь был, всегда весь мой. — суетливо тараторит, а мне кажется, что я рехнулся.

От счастья душа наружу рвётся. Стираю со щек Тары слезы и целую теперь сам. Губы, скулы, мокрые ресницы.

— Всегда твой, маленькая! Каждую минуту! Люблю тебя!

Очередной её всхлип вспарывает вены. Мы как будто вдвоём оказались на краю пропасти и держимся друг за друга, чтобы не упасть. Так крепко и сильно, как никогда прежде.

Тара мертвой хваткой вцепилась в меня и замирает. Только тихо-тихо плачет, а я сообразить не могу, как её успокоить. Самого трясти начинает.

— Ну, ты чего? — хаотично глажу по спине, едва справляясь с эмоциями. — Тара, всё хорошо будет, обещаю! Не нужно бояться!

Вдруг она снова испугается и начнёт закрываться…

— Я знаю, — отчаянно шепчет мне в шею, — просто так много воспоминаний. Так много тебя…

— Это плохо? — замираю.

— С ума сошёл? Ты же мне рассказывал, как у нас всё было. Просто не думала, что аж настолько… Вот теперь понимаю…

Отстраняется, утягивая меня в бездну своих восхитительных глаз.

— Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что я больше не плачу.

Сердце больно сжимается.

— А сейчас ты что делаешь? — пробегаюсь большим пальцем по её щеке, снова собирая влагу.

— Сейчас от счастья! Клянусь!

Меня разрывает. Прижавшись к её губам, укладываю Тару к себе на грудь и позволяю ей переварить всё то, что вернулось на полки её памяти.

У самого раздрай, дичайшая тревога за нас и за то, что нас ждёт впереди. За то, как теперь она будет себя вести, и не исчезнет ли её открытость и искренность…

Как показало ближайшее будущее — не исчезли.

Урок из произошедшего мы вынесли оба. Теперь я точно уверен в том, что другого для Тары не существует. Что несмотря на десятки парней вокруг, с которыми она тусуется, единственный, на кого всегда направлен её горящий взгляд — это я.