19. Не спеши

— Даю две минуты и, чтобы ты, Ксения, была в своей комнате! — прорычал Горский за моей спиной, заставляя немедленно обратить на себя внимание. — А ты, Лерой, в мой кабинет! Немедленно!

Отец сделал пару шагов в сторону дома и обернулся:

— Чего стоим, глазами хлопаем?

— Побегай к себе, — ласково шепнул Лерой и слегка подтолкнул вперед, чтобы сбить с меня пелену легкого шока.

Шаг, второй и я поравнялась с отцом, встретив в опасной близости его разъяренный взгляд. С чего бы ему так злиться? Не он ли еще до рождения Тимошки сватал меня Валере? И почему в этот час ему не спалось? Гора вопросов и ни одного ответа — только арктический холод в глазах Горского.

Быстро забежала в дом и, скинув верхнюю одежду, поплелась к себе. Специально не спешила, чтобы краем уха услышать претензии отца. Вот только мужчины молча зашли в дом и также беззвучно удалились в кабинет.

Как же мне хотелось проследовать за ними и немного подслушать! Все внутри зудело от любопытства, но тихий голос мамы меня остановил. Я не сразу заметила ее, одиноко сидевшую возле лестницы, ведущей на второй этаж.

— Ксюша, не стоит. Иди к себе. Коля просто волновался, — мягко, совсем без укора произнесла она.

— Почему вы не спите? Лерой же предупреждал отца, что я буду с ним, — вся эта ситуация мне казалась странной и нелогичной.

Подошла ближе к маме и присела на ступеньку, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Думаю, придет время и отец тебе все объяснит. Не сердись на него. Он просто не хочет, чтобы ты вновь обожглась.

Не удержалась и положила голову на мамины колени, как в детстве, а она тут же принялась гладить меня по волосам. Так приятно. Так нежно.

— Это же Лерой, мам. Неужели Горский сомневается даже в нем? — чуть не мурлыкая от удовольствия, прошептала в ответ.

— Не в нем, Ксюша, в тебе.

— И что это значит? — приподняв голову, посмотрела на маму.

Она тепло улыбнулась, задержала ладонь на моей щеке и, немного подумав, ответила:

— Он просто тебя любит, доченька! А сейчас иди спать.

Спать, конечно, совершенно расхотелось. Да и любопытство все еще клокотало внутри. Но подойти к кабинету отца, минуя маму, было нереально. Поэтому поднявшись чуть выше, я вновь уселась на ступеньки так, чтобы она не смогла меня заметить, но в то же время, чтобы мне было видно часть гостиной и прихожей. До последнего я надеялась услышать мужчин.

Вот только уже минут тридцать в доме стояла томительная тишина. Еле сдерживала себя, чтобы не задремать прямо там, на лестнице, как мой очередной зевок прервали громкие и резкие шаги. Лерой. В каком-то бешеном состоянии он пулей вылетел из кабинета Горского и, хлопнув входной дверью, резко покинул дом, оставив на вешалке свой пуховик и шарф. И что это было?

Сидела и ждала, что он вот-вот зайдет обратно, заберет свои вещи и даже, может быть, объяснит, что произошло. Вот только ни через пять минут, ни через десять он не вернулся. Зато появился Горский.

— Ушел? — спросил маму, все еще сидящую внизу.

Судя по всему, она кивнула, а отец продолжил свой допрос:

— Ксюша у себя? Как она?

— Ей нужны ответы, Коль, — спокойно ответила мама. — Будет лучше, если правду она узнает от тебя. Судя по тому, как Валера умчался из дома, он свою порцию откровений уже получил.

— Он справится, — устало выдохнул Горский. — Ждал ее столько лет и еще подождет. И это его негодование пройдет. Смысл психовать? Наломать дров всегда успеет.

— Тимур уже в городе?

— Нет, Катюш, нет. И я очень надеюсь, что завершить начатое мы успеем до его возвращения.

Господи, о чем говорили родители? Почему они вспоминали о Тимуре? И что мы должны были успеть? Мысли окончательно запутались, количество вопрос непрерывно росло, а вот ответов не прибавлялось.

О том, что Черниговский теперь жил в Германии со своей новой семьей я и так знала, но зачем он возвращался, не имела ни малейшего понятия, да и желания знать тоже. Но даже от его имени, просто произнесенного мамой вслух, внутри все сжалось, а сердце предательски пропустило пару ударов. Нет, видеть его — это последнее, чего я сейчас хотела!

Тихо-тихо поднялась в свою комнату и первым делом набрала Лероя.

— Ксюша, перезвоню, пока занят, — ледяным голосом отрезал тот и сразу скинул вызов. До этого дня он ни разу не позволял себе так говорить со мной. Что-то случилось. Что-то очень нехорошее. Хотя чему я удивлялась: там, где речь заходила о Черниговском, всегда была тьма.

Лерой не перезвонил ни в ту ночь, ни на следующий день. И даже не ответил ни на одно мое сообщение. Он просто испарился.

Все воскресенье я готовилась к защите дипломного проекта, лишь изредка покидая комнату в надежде узнать правду. Но отца с самого утра не было дома, а мама умело избегала неприятного разговора.

Ближе к ночи, когда Горский вернулся, я на свой страх и риск спустилась к нему.

— Мы можем поговорить? — неуверенно спросила его.

Отец стоял в гостиной, сложив руки в карманы брюк, и смотрел в окно. Пиджак он снял и накинул на спинку дивана, а верхние пуговицы сорочки — расстегнул. Он выглядел уставшим и задумчивым.

— Можем, — Горский повернулся в мою сторону, но не стал подходить ближе.

— Что происходит? — в голове крутилось множество более конкретных вопросов, но с чего-то нужно было начинать разговор.

— Пока ничего, — пронзив меня изучающим взглядом, ответил отец.

— Это из-за "ничего" Лерой вчера покинул дом, как ошпаренный, а сегодня отказался разговаривать со мной?

— Дай ему время, — сухо ответил отец.

— Время? Папа, — я подошла ближе к мужчине, — что случилось?

Но отец не спешил отвечать. Он смотрел на меня, но, казалось, совершенно не видел. А потом и вовсе вернулся к разглядыванию ночного пейзажа за окном.

— Черниговский должен скоро вернуться в город, — безэмоционально констатировал он.

— И что? Причем здесь Лерой или я? — одному Богу было известно сколько сил я потратила, чтобы тоже звучать сейчас равнодушно и спокойно.

— Не знаю, может ты мне расскажешь, дочка?

— О чем? — голос предательски начинал дрожать. — Нас давно с ним ничего не связывает.

— Ничего? — Горский наконец оторвался от окна и перевел внимание на меня. — А как же сын?

— Пап, ты в своем уме? — мое спокойствие было подорвано окончательно: голос откровенно срывался, а ладони, так усердно мнущие друг друга, стали влажными от волнения. — Или ты думаешь, он не знал, что Тимошка его? Знал, папа, очень хорошо знал! И где он все это время был?

Горский молчал, но глазами впитывал каждое мое слово, надеясь заглянуть глубже, стараясь рассмотреть за общими фразами мои истинные чувства. Секунда, две, три… Его молчание убеждало меня в собственной правоте: в новой яркой и счастливой жизни Черниговского нам с сыном места не было. Однако отец рассудил иначе:

— Я тоже всегда знал, что ты моя дочь, Ксюша. Подумай об этом.

Не чувствуя под собой ног, замотала головой. Нет! Как он мог сравнивать! Как?

— Ты? Ты не такой! Ты защищал меня! Ты маму любил все эти годы! Ты боролся за нее! А он? Нет, папа, нет! Он же задушить меня хотел от своей этой всепоглощающей ненависти! Он никогда не любил меня, никогда! Он сломал меня, папа! Сломал и выбросил. Как ты можешь говорить такое? Сравнивать себя с ним? Как?

Мой голос сорвался на крик. Болезненный. Изможденный. Этот ящик Пандоры нельзя было открывать! Не сейчас, когда я только-только начинала чувствовать себя счастливой и желанной.

— Что ты сказал Лерою, папа? Только не говори, что просил его отступиться от меня… — эмоции переполняли, в уголках глаз собирались слезы, но Горский не спешил отрицать очевидное. — Нет! Он же послушает тебя! Черт! Нет!

— Эй, иди сюда! — отец притянул меня к себе и крепко обнял. — Не плачь, слышишь! Не надо, девочка моя!

Но сейчас я не хотела его объятий, наверно, поэтому пыталась вырваться и била Горского в грудь, отталкивая от себя.

— Неужели ты так и не понял, папа, что твои вмешательства в мою жизнь не приносят счастья! — сквозь слезы кричала навзрыд. — Я хочу сама делать выбор и ошибаться! Пусть потом мне будет больно, но зато я не буду никого винить! Папа, я три года не могла найти покоя, думая, как сложилась бы моя жизнь, не вмешайся в нее ты! Я простила тебя и обещала не вспоминать! Но, папа, второго раза я не переживу. Пожалуйста, не надо!

Руки Горского сжимали меня все сильнее, а я напротив с каждой секундой ослабевала в его объятиях. Эмоции, так искавшие этот чертов выход, его все-таки нашли. Обессиленная я прижалась к груди отца, отчетливо ощущая биение его сердца. Я так боялась потерять его вновь.

— Ты сама примешь решение, — тихо произнес Горский. — Сама. Только прошу тебя, не спеши…