Эпилог

Париж

3 месяца спустя

— Реми, Реми! — Тимошка бежал, сломя голову, навстречу любимым Реми и Жюли, которых не видел, казалось, целую вечность.

— Мой сладкий! Как ты вырос! — друг тут же поднял малыша на руки и начал крутить вокруг себя, вызывая приступ веселого смеха. — У кого сегодня день рождения?

— У меня! Мне три! — забавно изогнув ладошки, Тимошка начал показывать гостям, каким взрослым он стал.

— Да ты совсем большой! — воскликнул Реми. — Смотри, что мы привезли тебе в подарок!

Реми протянул коробку с огромным бантом и Тимошка скорее побежал ее открывать, утащив за собой Жюли в комнату, украшенную шариками.

— Привет, — наконец смогла и сама обнять друга. — Как съездили?

— Ксю, это просто анреал! Нет, я, конечно, много где был, но это просто бомба!

Мы с Тимошкой вернулись в Париж месяц назад, но Реми застать не успели. Схватив Жюли в охапку, он решил удивить ее и провести тур по России, выбрав для знакомства с нашей страной ряд городов в разных уголках, в которых и сам не бывал ни разу.

— Ты сделал то, что хотел? — все никак не отпуская парня из своих объятий, тихонько спросила его.

Широкая улыбка чеширского кота послужила лучшим ответом.

— Я так рада, — чуть не задушила Реми в объятиях, прыгая от радости за него. — Когда же состоится свадьба?

— В начале сентября. Ксю, я так боюсь, что мы не успеем все, как следует, подготовить, — с серьезным выражением лица произнес тот.

— Реми, — не смогла сдержать улыбки, — впереди три месяца — времени вагон и маленькая тележка. Да и я с удовольствием помогу.

— Ловлю на слове, — подмигнул парень и в конце концов разжал объятия. — Кто-то еще будет или отмечаем, как прежде в узком кругу?

— Горский с мамой в парке, скоро должны вернуться.

— Он все еще дуется?

— Ага, но при Тимошке вида не подает.

Отец был категорически против нашего возвращения в Париж. Вообще после истории с Ермолаевым он как с цепи сорвался. Стоило только выписаться из больницы, как ко мне сразу приставили пару здоровяков, которые ходили за мной, словно тень. Два молчаливых, вечно настороженных амбала разве что спать со мной не ложились. За два месяца они успели достать меня до чертиков и побег в Париж был скорее способом избавиться от них.

" Тебе не стоит уезжать", — днем и ночью твердил отец. — "Здесь ты под присмотром. Опять же Тимошка рядом с нами. А там что?"

Хотелось же ответить ему, что там, то есть здесь в Париже, — свобода! Но вместо этого нашла аргумент повесомее: " Кто его знает сколько еще у тебя врагов, пап! Поверь, чем дальше я от тебя, тем спокойнее моя жизнь".

Именно эти слова и обидели Горского. Несколько дней он совершенно избегал общения со мной, а спустя неделю сам положил перед носом билеты и отправил сюда.

— Как Лерой? — несмело спросил Реми, понимая, насколько болезненна для меня эта тема.

— Без изменений, — пожала плечами, моментально загрустив.

— Все наладится, Ксюш, — заключил парень.

— Знаю, — согласилась с ним и невольно вспомнила об Амирове.

Обжигающей лавиной жуткие воспоминания вновь пронеслись в памяти: дом Ермолаева, выстрел, пожар и глаза Лероя, полные боли и отчаяния, а потом долгая и мучительная темнота.

Я очнулась в больнице. За окном вечерело, а рядом сидел Горский и сжимал мою ослабленную ладонь в своей. Таким я не видела отца ни разу. Погруженный в какие-то свои мысли, он вроде и смотрел на меня, но в то же время был где-то очень далеко. Осунувшийся, с глубокими тенями под глазами и откровенно постаревший он казался чернее тучи. Хотела позвать его, но пересохшими губами не смогла вымолвить и слова. Правда этого хватило, чтобы отец тотчас сконцентрировал внимание на мне. Горло саднило, от волос невыносимо пахло гарью, а в области сердце все онемело. Смотрела на отца и мысленно умоляла его молчать. Я боялась новостей и пыталась оттянуть неизбежное до предела. Господи, с какой неимоверной силой в тот момент мне хотелось отключить мысли в голове, стереть память. В каком бы направлении я не начинала думать, все внутри мгновенно вспыхивало адским пламенем и сгорало дотла.

Отец протянул ладонь и дрожащими пальцами провел по моей щеке, вытирая дорожки слез, а затем, прижав мои запястья к матрацу, тихим голосом разорвал сердце в хлам:

— Тимура оперируют, Лерой в коме. По обоим прогнозов пока никаких.

Как рыба, открывала рот в диких потугах взвыть от невыносимой боли, но на свободу вырывался только измученный скрип. Пыталась высвободиться, встать, бежать к ним, но даже на это оказалась не способна.

Как и когда в палату залетела медсестра и успела что-то вколоть в руку, прошло стороной. Ощутила лишь, как мгновенно по телу разлилось тепло, а сознание начало растворяться в очередной порции темноты.

Последнее, что смогла задержать в памяти, — глаза Горского, полные слез. Впервые мой отец плакал.

Несколько раз темнота сменялась яркими вспышками, но ухватиться за них не получалось.

Был день, когда сознание вернулось окончательно, а вместе с ним в памяти вновь прозвучали слова отца. Жадно осмотрела палату, в надежде застать Горского, но его уже не было. Тишина, больничный запах и пара трубок в руке — это все, что досталось мне в награду за мою глупость.

Заставила себя сесть, обхватила руками голову и завыла: осознание произошедшего спицами протыкало сердце, принося нестерпимую, раздирающую боль.

Попыталась встать, но разводы перед глазами решительно возвращали в кровать. Слабость. Чертова слабость! Как же мешала она найти причины жить дальше.

Горский зашел в палату минут через двадцать, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе.

Нет, мне не приснилось его плачевное состояние. От жалости, от понимания, что все это произошло по моей вине, хотелось лезть на стену.

— Как они? — хриплым шепотом спросила отца.

— Пока живы — это главное, — ответил Горский и сел рядом, вновь теплой, слегка шершавой ладонью накрыв мою. Его взгляд тяжелый, неподъемный выражал неподдельную любовь и что-то еще. Наверно, укор… Он прекрасно понимал, что жизнь двоих самых близких моему сердцу мужчин висела на волоске по моей вине.

— Прости меня, — через жжение в горле прошептала отцу и отвернулась, не в силах и дальше выносить его взгляд.

Горский ничего не ответил и в палате повисло молчание. Тягостное. Неуютное. Тревожное.

— Расскажи мне, — не в силах выносить его больше, попросила отца.

И он рассказал. О том, как Лерою не хватило мгновения, чтобы вынести Тимура из дома. Об упавшей горящей балке. О вовремя подоспевших пожарных. О пуле, пробившей правую верхнюю долю легкого Тимура. О пятичасовой операции и реанимации, в которой тот находился. О травме головы у Лероя и коме, из которой он может уже и не выйти.

Казалось, с каждым словом Горский разрывал меня на куски, потом на живую сшивал обратно, чтобы, не долго думая, растерзать вновь.

Ни к Тимуру, ни к Лерою меня не пускали, как и не давали никаких гарантий. Максимум на несколько секунд позволяли подойти к стеклянной стене, чтобы, глядя издалека на их неподвижные тела, окруженные кучей устрашающей аппаратуры, я могла вновь и вновь, истязать свою больную душу.

Все, что мне оставалось — ждать. Молиться за каждого из них. И верить в их силу и желание жить.

***

— Ксю, ты чего зависла? — Реми тормошил за плечо и протягивал мобильный. — Миронов битый час ждет твоего внимания!

Проспорив Горскому, уже третий месяц Гена возглавлял службу безопасности отца вместо Лероя. О том, как эти два несговорчивых мужика притирались друг к другу первое время, можно было рассказывать бесконечно. Работать на Горского было последним, чего желал Миронов. Ну, а отец кроме как Гену никого не хотел видеть на месте Амирова. Сколько крови они выпили друг у друга, сколько безвозвратно испортили нервных клеток, просто не сосчитать. Но, главное, что в последнее время они все чаще начали находить общий язык и прислушиваться друг к другу.

— Спасибо, — поблагодарила Гену за поздравления с днем рождения сына, но вложила в это слово гораздо более глубокий смысл. И знала, что Миронов все понял.

— Ксюх, Черниговский далеко? — решил сменить тему мой любимый "второй" папа. — У меня к нему пара вопросов, а он чего-то вне зоны.

— Ген, я передам, он с тортом в пробке застрял, пытается объехать, чтобы успеть вовремя, — ответила Гене и с наигранным укором посмотрела на Реми. Да-да, из-за его путешествий нам пришлось обращаться к совершенно постороннему кондитеру. Ну, ничего, понимала, что Реми еще успеет пожалеть об этом, когда будет вынужден есть десерт, сделанны чужими руками.

— Ксюх, а разве ему уже можно за руль? — искренне удивился Миронов, а я лишь пожала плечами. Тимуру, на самом деле, еще много чего было нельзя, вот только он благополучно забывал о запретах, когда дело касалось его "хотелок" и вождение автомобиля было одной из них.

— Не переживай, Ген, — рассмеялась в трубку. — Пока его любовь к автомобилям ограничивается местными такси.

— Хех, — фыркнул Миронов, — а я в это время уже водил.

— Ген, ты опять за старое?

— Ладно, молчу, — раздался хохот Миронова в ответ.

За это время я миллион раз убедилась, что мужчины — существа неразумные, готовые в ущерб своему здоровью всем и каждому доказывать свое первенство. Даже лежа в реанимации.

Да-да. Первую пальму первенства Тимур взял еще в больнице. Пока мы все изнывали в неизвестности и ждали вердикта врачей, Черниговский с Амировым негласно решили устроить гонку: кто первый поправится. Вот уж мы с Горским наскакались тогда между ними. Примерно через неделю после операции Тимур первым открыл глаза и пришел в себя. Не желая отставать, через пару часов после этого и Лерой вышел из комы. Но если Черниговский, еще какое-то время был прикован к кровати и не мог разговаривать из-за мешавшей трубки в горле, то Лерой его достаточно быстро обскакал. Правда, и того, и другого еще долгое время врачи оставляли в больнице. На свою беду, к слову! Кто первый на укол? Тимур! Зато на капельницу — Амиров! Первый на перевязку — Черниговский, зато первым во двор — Лерой. Казалось их соперничеству не будет ни конца, ни края. Медсестры вовсю делали ставки, а я едва успевала метаться между ними.

Первым больничные стены покинул Лерой. Тимур злился, но поделать ничего не мог. Правда буквально через пару дней объявился Миронов. Выстрел Федора Черниговского пришелся ему примерно в ту же область и, конечно, он не понаслышке знал, как правильно нужно восстанавливаться. Доходило до смешного, когда Гена со своими советами начинал спорить с врачами. Именно тогда и началась новая гонка, которая до сих пор никак не могла закончиться.

Домой Тимура отпустили всего месяц назад с огромным списком предписаний и запретов. И если первые он соблюдал, то вторые нарушал на каждом шагу.

— Ой, Ген, кто-то пришел, — звонок в дверь отвлек от разговора, но Реми жестом показал, что откроет сам, и убежал. Еще пару минут я смогла уделить Миронову и, попрощавшись, обратила внимание на пришедших.

Горский с важным видом катил коляску с мамой и делал вид, что замечает всех, кроме меня. За те пару минут, что он продвигался в мою сторону, успел перекинуться парой фраз с Реми, поздороваться с Жюли, потрепать Тимоху по голове, но ни разу даже не взглянул в мою сторону. Подкатив маму к дивану в гостиной, он отошел к окну и с притворным любопытством стал рассматривать соседний дом.

А мне в этот день ну совершенно не хотелось с ним ругаться. Пока все были увлечены новым конструктором Тимошки, тихонько подошла к отцу и, обняв за плечи, прошептала:

— Я тебя все равно люблю. Давай мириться?

Горский от неожиданности слегка дернулся, а затем направил на меня свой ледяной взгляд, в глубине которого я отчетливо увидела искорки счастья. Мой упертый отец меня давно простил, как и я его.

— Мама, мама! — от примирения с отцом отвлек Тимошка, дергая меня за край блузки и улыбаясь своей беззаботной улыбкой. — Папа приехал!

С огромной коробкой в руках Тимур стоял на пороге гостиной и с издевкой смотрел на Реми. Да, вечер предстоял непростой!

Спустя пару часов, когда мы с Жюли накрыли на стол, а аниматоры закончили развлекать гостей, мы все собрались на веранде нашего небольшого домика на окраине Парижа. Тимошка суетился в нетерпении задуть свечи на торте. Реми с умилением смотрел на него и, обнимая свою Жюли, могла с уверенностью сказать, представлял своих будущих карапузов. Папа что-то постоянно подкладывал из еды в мамину тарелку, а та абсолютно счастливым взглядом смотрела то на меня, то на внука, то гладила по щеке Горского. Тимур крепко держал меня за руку, безмолвно обещая, что отныне так будет всегда.

Раскладывая по тарелкам гостей торт, я не сразу заметила входящий вызов на мобильном, а потому, практически не глядя, ответила на звонок.

— Привет, Ксюша, — раздался до боли любимый голос друга и моего ангела-хранителя. — Я помню, что обещал не звонить. Прости, только хотел поздравить Тимошку с праздником.

— Привет, — дрожащим от поступающих к горлу слез голосом ответила Лерою.

Наш последний разговор был очень тяжелым. Мы долго просили друг у друга прощение: Лерой — за любовь, я — за ее отсутствие. Я искренне благодарила друга: за спасение, за дружбу, за его крепкую спину, которой он долгие годы защищал меня от невзгод. Он надрывно просил отпустить. И я отпустила. Сквозь слезы и дикую тоску по нему.

Больше двух месяцев не слышала его голос, не видела его и не знала, где он был все это время. Я скучала. Дико. Неистово. Но понимала, что так надо ЕМУ!

— Я так рада тебя слышать.

— И я, Ксюш, тоже!

— Как ты?

— Я справлюсь, Ксюш. Обещаю.

Короткий разговор ни о чем, и вот уже трубка в руках у Тимошки. Моему мальчику повезло больше: его разговор с Лероем будет гораздо длиннее моего.

— Фу, что это? — поймала себя на мысли, что пока говорила с Амировым, съела что-то не то.

— Это торт, Ксюх, — как ни в чем не бывало ответил Тимур. — Лимонный с миндалем, как ты любишь.

— По-моему тебя обманули! — стараясь не привлекать внимания, шепнула Тимуру на ухо. — Пахнет какой-то гадостью. Дай-ка мне лучше вон ту аппетитную профитрольку!

— Ксюх, она с уткой, — в полный голос воскликнул Черниговский, а потом чуть тише добавил. — Мы их для Горского готовили. Ты же не ешь такое.

— Давай ее сюда! — уверенно ответила Тимуру, поймав на себе недвусмысленный взгляд Реми и его широченную улыбку.

Конец