25

В больнице каждый последующий кабинет становится для меня причиной повышения уровня тревожности. И даже тот факт, что Влад непременно водит меня в каждый за руку и говорит, что все хорошо, не отменяет моего волнения.

— Я прямо за дверью, — шепчет Агапов, умещая ладонь на пояснице и слегка подталкивая к нужному кабинету.

— Спасибо, — смотрю в его глаза словно это единственный ориентир. Ладони покрываются тонкой коркой льда, стоит мне только отпустить его руку.

Врачи сменяются один за одним, пусть на каждом бейдже и написано эксперт такой-то, но для меня они все врачи.

Я отвечаю на вопросы с задержкой, соображаю страшно долго, и, кажется, таким своим поведением только подтверждаю свой «диагноз». Но надо отдать должное врачам, они терпеливо повторяют вопросы, утешительно улыбаются, не дают никакой реакции на мой ответ. По спине скользит уже ощутимый ужас, что щупальцами сжимает мой позвоночник и не дает двинуться.

— Не волнуйтесь, Виталина Вячеславовна, на этот вопрос нет правильного или неправильного ответа. Нам интересен ваш, — седовласый мужчина за пятьдесят пытается меня успокоить, но я все равно сжимаю руки в кулаки и прикусываю губу. Не каждый день тебя проверяют на вменяемость.

— Спасибо, я постараюсь.

— Понимаете, я, конечно, никогда так делаю, но сейчас мне кажется это правильным: сказать вам еще до полной проверки правду. Вы первая на моей памяти такая…— мужчина смотрит на меня внимательно, осматривает лицо, но не продолжает. Такая?

— Какая? И что за правда?

Проходит пару секунд, он словно с мыслями собирается, а затем тихо и очень хрипло выдает.

— Вы абсолютно нормальный человек, единственное что: уровень вашей тревожности пугает. Но это никак не связано с невменяемостью, отсюда вопрос. Что случилось, что вам поставили такой диагноз. Возможно, это было на фоне посттравматического шока?

Хотелось бы мне знать, как и когда мне поставили такой диагноз, если я вообще впервые проживаю такую проверку. По крайней мере, я не помню, чтобы посещала подобное место. Конечно, можно было бы допустить абсолютно кощунственную ситуацию, в которой Герман в коматозе затаскивает меня на психолого-психиатрическую экспертизу, но я склонна верить в другой вариант развития событий: все было сфабриковано от начала и до конца.

— Я не знаю, честно. Мой максимум — поход к психологу.

Видно, как недоумение проскальзывает на лице доктора, он складывает руки на груди и прищуривается.

— Что ж, я вам тоже рекомендую сходить к психологу, но лишь для того, чтобы вы могли закрыть свои тревожные вопросы, что так остро влияют на вас. Скажите, а панические атаки с вами случаются?

Кровь отхлынула от сердца, я сдавленно втягиваю воздух и ощущаю безумное сердцебиение, отдающее в живот и в глотку.

— Раньше достаточно часто. Сейчас меньше…

Так часто, что практически каждый день. И эти дни наполнены для меня беспросветной тьмой, что утягивала меня на дно. В подобные моменты ты не помнишь ничего: ни себя, ни людей вокруг. А если меня не держали за руку, то все было еще страшнее. Словно ты один в темной чаще, наполненной криками диких животных, что идут за тобой по пятам и жаждут тебя сожрать. Никакие разумные доводы не помогают, есть только страх. Он единственный правит балом в твоей голове, замещая любые мысли, что пытаются наладить контакт с внутренним Я и вытащить тебя наружу. На свет.

— Вы принимали препараты, которые помогали нивелировать эти процессы?

— Недолго.

Мужчина опять берет какие-то бумаги и делает размашистые пометки, кое-где галочки. При этом хмурится, но это больше похоже на острое желание докопаться до истины, чем на желание закопать меня окончательно.

— Что обычно становилось причиной, были какие-то моменты, что ярче всего припоминаются, после которых и случался приступ?

В грудь словно бьют со всего размаха, и я лечу назад, отскакиваю в прошлое, где стоп-кадрами проносятся немногочисленные события, что стали первыми в моей жизни с паническими атаками. Первое: день, когда я узнала о смерти родителей. Пульс начинает грохотать в висках, я ощущаю тонкую дорожку пота, что скользит по шее вниз, глаза намертво приклеиваются к столу, а в голове прокручивается самый ужасный кошмар из всех. Эта боль с новой силой устремляется по венам и вновь напоминает мне о потери.

— Виталина Вячеславовна? — звучит как будто издалека, сверху. — Виталина Вячеславовна! — теплая рука касается моей раскрытой на столе ладони, и это имеет эффект разорвавшейся бомбы. Потому что моя ладонь как лед, что обливают сейчас кипятком. И он растворяет холод, развевает боль.

— Да, — машу головой, чтобы отогнать наваждение.

— Какая причина?

Я смотрю на него и вижу нечеткие ориентиры, как будто сквозь всматриваюсь.

— Боль, — шепчу обескровленными губами. Именно боль и становится моим катализатором.

— Физическая или моральная? Или все вместе.

— Душевная боль, которую ничем не заглушить. Чем сильнее такая боль, тем острее мои приступы.

Мужчина кивает медленно, затем сощуривается и продолжает:

— Другими словами, это больше похоже на стресс. Ваша реакция на внешние раздражители. Я вас понял. Официального заключения придётся, конечно, подождать. Но вот совет от меня, — мужчина достает из кармана своего халата визитку и протягивает мне. — Это прекрасный психолог с многолетним опытом работы в области панических атак, так что обратитесь к ней, и все у вас наладится. Не сразу. Но наладится. Конечно, над этим тоже придется поработать.

— Спасибо вам.

Я выхожу из кабинета, ожидая в фойе увидеть Влада, но его нет. Может это и к лучшему, потому что мне точно надо побыть одной. Наедине. Взгляд выхватывает табличку с нужным названием, и я иду в сторону уборной. А зайдя внутрь, внезапно ощущаю шлепок в спину, что точно стал бы причиной падения, если бы кто-то не подхватил меня со спины. Я не вижу, но чувствую стальной захват на талии, а еще громкое дыхание у самого уха. Паника подбирается ко мне вплотную и обхватывает холодными руками горло, царапая когтями кожу.

Я заставляю себя держать глаза открытыми, но-что-то упорно не дает мне это сделать.

Приходится буквально выталкивать себя наружу.

Мне страшно.

— Наконец-то ты одна, а то все ходят тут бдят разные. Как ты, сладость моя? Не забыла еще меня? — рука обхватывает рот, чтобы я не закричала. Но суть в том, что даже имея огромное желание, мои мышцы стянуло спазмом, и из горла не вырвется ни звука.

*******

Паника начинает глушить меня, все становится сплошным вакуумом, и я понимаю, что темная ткань опускается на глаза, вынуждая меня испытывать то же, что я так часто переживала ранее. Рот освобождают. Что-то прижимает меня к холодной стенке лицом, я могу чувствовать лишь покалывания от соприкосновения с холодным кафелем.

— Ты спишь с ним? — хрипит на ухо, пока я пытаюсь держать глаза открытыми. Руки и ноги становятся ватными, я плавно оседаю, но Герман подхватывает со спины и впечатывает в стенку сильнее, распластывая меня по ней. — Я задал тебе вопрос… — жестко звучит в ответ.

Пытаюсь ответить, но язык заплетается и изо рта, помимо полустонов-полухрипов, вырывается нечто нечленораздельное.

— Хорошо, мы поговорим иначе, — Герман стягивает волосы на затылке, и я сдавлено кричу от боли. Мне кажется, что звук громкий, но широкая ладонь перехватывает мое лицо и глушит мои рыдания.

В один момент давление со спины уходит, и я оседаю на грязный пол, одновременно слыша хлопок и удар. Нечто тяжелое, стальное опускается на пол, раздается звук битого стекла, крик и возня.

— Тварь, ты будешь страдать! — звук ударов бьет по барабанным перепонкам, я пытаюсь развернуться, но нехватка воздуха становится причиной удушья. Ртом я пытаюсь выхватить кислород, но не получается. Мои глаза намертво приклеиваются к полу, а затем я из последних сил разворачиваюсь и вижу, как Агапов наносит сокрушительные удары головой Германа по раковине. Еще и еще, снова и снова, пока последняя не разламывается пополам.

— Да что ты? Серьезно? — Герман улыбается, и этот звериный оскал становится по истине устрашающим, заставляющим кровь в жилах стыть. На его лице нет ни единого живого места.

Слезы без контроля начинают течь по щекам, я все так же не могу дышать, лишь сиплю и сильнее хватаюсь за горло. Секунды становится для меня часами, что растягиваются в бесконечную вереницу боли. Каждый удар, который Влад пропускает, принимает лицом, приносит мне физическую боль.

— Она все равно моя, идиот. Она выбрала меня, — продолжает Радушин, отвечая точечным ударом по лицу Влада. Удар за ударом, все становится смазанным. И это становится последней каплей, за которой следует абсолютное безумие. — И она все равно будет в конечном счете моей, — окровавленным искаженным в ухмылке ртом произносит Герман, на что Агапов наносит ему очередной удар по скуле.

Он выводит его из себя. Это первое что проносится в моей голове. Иначе я не могу осознать подобного поведения.

Дышать становится еще тяжелее, но глаза все так же жадно следят за каждым движением Влада. Мне страшно что он может пострадать, страшно, что это принесёт кучу проблем, но я не могу и пальцем пошевелить, не о чтобы помешать ему совершить непоправимое. С каждой секундой удавка на шее затягивается сильнее.

В какой-то момент я понимаю, что отключусь, и заставляю себя считать, заставляю дышать. Мне надо абстрагироваться, надо начать сначала. Дыши, Вита.

Пальцы на ногах стягивает в спазме. Удар. Мой хрип. Вздох. Кислород бежит по легким и обжигает их огнем. Удар. Кровь, разлитая по полу. Мой взгляд заволакивает слезами. Он его убьет, боже. Он его убьет.

Влад продолжает наносить удары, пока я, превозмогая всю себя, заставляю себя дышать.

— Влад…— тихо шепчу охрипшим голосом.

А затем сознание покидает меня. Все настолько мутно в голове, что я не понимаю, что на самом деле отключилась. Перед глазами продолжается видеоряд из жизни. Кто-то обхватывает мое лицо и начинает легонько ударять, сверху льется холодная вода и хочется спрятаться куда-то, сбежать, где сухо и тепло. Где нет боли и нет страха, нет волнений и нет переживаний.

— Вита! — голос становится громче, еще громче, и я распахиваю глаза. Передо мной искаженное злостью с примесью страха лицо Влада, полностью покрытое кровоточащими ссадинами. — Дыши и смотри на меня, — я слежу за двигающимися губами. Указания Агапова доходят до меня сквозь пелену. Он приближается ко мне вплотную и дышит вместе со мной, пока я смотрю на бегущие дорожки крови из разбитой брови. Глаза пекут, я не замечаю, как вместе с дыханием приходят рыдания, и Агапов стирает пальцами набежавшие слезы.

— Успокойся, все хорошо, — а затем просто притягивает меня к себе. На полу в женском туалете. Мой взгляд падает на Германа в отключке, и я начинаю дышать поверхностнее. Он не двигается, а я в ужасе смотрю на залитый кровью пол и испытываю животный ужас. — Что он тебе сделал? — вновь смотрит мне в глаза, а я не могу связать и двух слов, лишь дрожу.

Влад, ты не убил же его? Господи, а если убил, его же посадят. Боже.

— Он живой, — подрагивающими губами шепчу в грудь Влада, глаза так и смотрят на неподвижное тело. Или вопрос, или утверждение. Агапов замирает. Я ощущаю бугрящие мышцы сквозь плотный свитер.

— Не волнуйся, не умер, — грубо звучит в ответ. Влад подхватывает меня на руки и выносит, пока Герман так и лежит там.

По сцепленным скулам понятно все. Он зол, а я дрожу от страха и шока.

— Мы не можем просто уйти, — голос разума шепчет, что нельзя там его оставлять в таком состоянии, каким бы человеком он ни был. И не только поэтому, а потому что тут везде камеры. И эта мысль становится еще одним колокольным звоном в тишине моего сознания.

— Именно это и делаем.

Навстречу выходят медсестры, видят нас, наверняка покрытых кровью, а как выгляжу я со стороны, даже страшно предугадать. Пальцы на руках и ногах немеют, становится очень холодно.

— В туалете…нужна помощь, — грубо бросает Агапов, все еще продолжая путь. Даже не остановился.

Он молча сажает меня на стул, одевает куртку. Непроницаемое лицо на мгновение останавливается на моем. Агапов приподнимает подбородок так, чтобы я смотрела на него, и смотрит с примесью недовольства и разочарования. Мои глаза дают нечеткую картинку из-за слез, что так и льются по щекам. Это я понимаю не сразу, а когда ощущаю соленый привкус на губах. Влад словно кивает самому себе, стягивает скулы и сводит брови в прямую линию, его глаза впиваются в мои намертво, как будто ищут ответ на невысказанный вопрос.

И все прекращается. По щелчку. Он поднимает меня и уносит. Сухими губами сталкиваюсь с трехдневной щетиной, пока меня несут в сторону выхода. Нас никто не останавливает, словно ничего не произошло.

Мы отправляемся домой. Только в машине я замечаю сбитые костяшки рук и темнеющий синяк на правой стороне лица. Мне хочется стереть эту боль, забрать. Стереть любые упоминания.

Мимо проносятся здания, а по сути, проносятся все события настоящего и прошлого в голове. Мы пережили такое однажды, теперь повторно. Снег валит крупными хлопьями, оседая в душе разъедающими ранами. Впереди не видно ни зги. Прикусывая губу, стараюсь переключиться, но меня откидывает назад. Я все еще ищу линии, что могут вытянуть меня на поверхность. Смотреть в окно и одновременно в прошлое. Все повторяется. Только в этот раз все иначе.

Кровь, драка. Боль.

Господи, пусть он выживет, и пусть не будет никаких проблем.

Внутри лопается струна, и слезы сильнее орошают кожу. Дворники бесперебойно стирают снег, оставляя следы на стекле. Когда-то мне нравилось смотреть на эти узоры, мне нравилось ловить ртом снег и знать, что у меня есть счастливое завтра. А потом, после всего, пришла боязнь зимы и праздников. Потому что они непременно становились предвестником беды.

И больше я не праздновала ни Новый год, ни день Рождения. Ничего.

Мы паркуемся у дома, Влад молча покидает машину, и я вместе с ним. Иду под снегопадом и рыдаю. А раньше мы под ним гуляли, мы под ним были. Нам нравилось одно и то же. Раньше. Он оборачивается, видит меня абсолютно растоптанную.

— Ты беспокоишься о куске дерьма, Вита! Да что с тобой не так? — кричит на меня, подходя все ближе. Связки деревенеют, я втягиваю ртом холодный воздух, позволяя себе испытать промозглую стужу в легких.

— Я не…

— Не что? Ты сейчас рыдаешь из-за него?! Да вот знай, что я бы убил его собственными руками. И если бы не ты, я все-таки закончил бы начатое. И да, я чудовище, но даже сейчас за тебя я готов рвать глотки, а ты рыдаешь из-за того, кто и мизинца на твоей руке не стоит, — безумный взгляд скользит по моему лицу.

— Ты не понимаешь! — толкаю Агапова от себя и прикрываю глаза. Они пекут так, словно в них насыпали песка.

Непроходимый идиот.

IOWA - Одно и то же

Так обидно стало, так больно, словно мне причинили физическую боль. Набрав полные легкие воздуха, я произношу треснувшим голосом глядя в глаза Агапову.

— Почему ты не можешь поверить, что я могла волноваться о тебе? — слезы смешиваются со снегом, мне холодно, но откуда-то изнутри. И так намного хуже, от этого холода не спасет никакое тепло, оно перманентно укутывает душу, превращая последнюю в кусок льда.

Влад смотрит на меня ошалело, будто не веря ни единому слову. А эти слова, произнесенные мгновения назад, кажется, оставляют глубокие порезы в глотке. Я поверить не могу, что сказала это. Что чувствую это, что не могу просто взять и не обратить внимание, как сердце заходится в безумном ритме в присутствии Влада. Это неправильно, ведь прошло столько лет, а мы все так же одно и то же. Несмотря что раньше улыбались другим, касались чужих, жили с кем-то и дышали совсем не теми. Мы стали другими, но, по сути, мы те же.

Агапов обхватывает мое лицо двумя руками и помещает большие пальцы под глаза, стирая влагу. Я дрожу, зуб на зуб не попадает, но смотрю на него, ясно вижу перед собой подернутый агонией взгляд. Он скрупулезно рассматривает меня, читает, хочет понять, но я сама себя не понимаю. Только задыхаюсь теперь уже не от паники, а он щемящего душу волнения за его безопасность. Как-то резко это стало для меня самым главным.

Закрываю глаза, представляя нас в другой ситуации в другой реальности. Там ярко и тепло, там хорошо и не печалей, нет проблем. Там мы снова молоды, а впереди маячит только счастье. Оно везде и всюду, мы дышим им.

«Пожалуйста, давай сейчас останемся,

Искать на небе линии

Твоего и моего имени»

Я поднимаю руку и легко касаюсь жёсткой щетины, минуя раны, синяки и ссадины. Пальцы помнят и по наитию двигаются к знакомой ямочке на щеке, поднимаются выше по скуле, обводят тот самый шрам, что получен в десять лет. Губы растягиваются в улыбке, а на душе тепло.

Влад опускает руку на поясницу, молчит, только дышит тяжело. Я так же. Пусть завтра я буду жалеть, но сейчас я хочу касаться.

«Как здорово, что мы остались в тишине»

Ветер задувает, наши фигуры плотно укутываются усиливающимся снегопадом, обветривающим кожу рук и лица. Но я дышу легко и спокойно. Так как не дышала очень давно. Полной грудью и без труда.

«Открой глаза, я принимаю всё в тебе»

Распахнув веки, натыкаюсь на подрагивающий кадык Влада.

— Я не отпущу тебя, — шепчет мне в макушку, опускаясь губами ниже.

«Я говорю и смотрю назад, а у тебя мурашки по коже»

— Не отпускай меня, — шепчу без звука, одними губами, касаясь лица мужчины. Царапая губы и оставляя следы на коже. Мурашки безумным потоком накрывают меня и его, а затем все превращается в мутное нечто. Меня подхватывают сильные руки и прижимают к себе так крепко, что дышать больно.

Сталкиваясь вплотную, мы теряемся, не зная, как еще охватить друг друга. Как сильнее прижаться.

Но дышу я сейчас только им, плотно цепляясь руками за шею, оставляя на кончиках пальцах запредельно приятные ощущения соприкосновения с ним. Импульсы стремятся по телу, оседают в пояснице и вызывают внутри бушующий, безумный шторм. Как можно плакать и смяться одновременно? Я познала это все и сразу, а еще острое желание наверстать то время, когда я была не той, не там и не с тем.

Меня накрывает с головой новое чувство, забытое, то, что давно покинуло мое тело, но сейчас с новой силой обрушилось одновременно с грубоватыми касаниями человека из прошлого. Грубость на грани нежности, нежность на грани боли. Тонкой. Скользящей по телу как острый нож по маслу.

Я понимаю, что разговор был о другом, условия и прочее, я все это понимаю, но оторваться не могу. Не могу запретить себе. И вместо этого продолжаю тонуть в нем, позволяя себе слабость.

Жесткие волосы едва заметно бьются током, пока я погружаю свои пальцы в них. Совсем как раньше. Как в прошлой жизни. Дышать получается через раз, в плену настойчивых губ и рук все смывается. Разум отключается и перестает подавать хоть какие-нибудь импульсы, остаются только голые чувства за пределами сознания, там, где не работает больше ничего.

— Скажи мне это еще раз, — оторвавшись от меня на миг, шепчет Агапов. Я только сейчас осознаю, что мы поднялись в квартиру, но как? Поплывшим взглядом веду по разбухшим губам, с нижней выступает капелька крови.

— Я волновалась о тебе, — дрожащий голос меня подводит, я скольжу пальцем по устам и стираю кровь. Широкая ладонь опускает на поясницу и прогибает меня так, чтобы я смотрела в лицо мужчине.

— Ты теперь по-настоящему моя. Теперь не убежать и не скрыться.

Смотря в безумные омуты, я понимаю, что тону в них опять. Я вновь наступаю на знакомые грабли, что еще принесут мне страдания.