Глава 20

Я даже не пытаюсь отвести взгляд, Демид свой тоже.

Все уличные звуки мигом пропадают, сердце, кажется, и вовсе перестает стучать, как будто боится всё испортить, разрушить эту хрупкую связь. Мгновение растягивается в вечность, даже Оксана становится просто размытым пятном на фоне, и вдруг кажется, что мы в самом деле сейчас одни. Я не знаю, сколько это длится, чувствую, что пальцы немеют — так сильно я их сжимаю, а потом всё исчезает.

Рассеивается.

В груди моментально расползается тяжесть, потому что Бронский наш зрительный контакт прерывает сам. И возвращает взгляд другой.

Приходится выныривать из иллюзий, и окружающий мир тут же приобретает привычные формы. Чёткие и недвусмысленные. Картина перед глазами теперь снова полная. Они вдвоём.

Сердце просто разрывает грудную клетку, и все равно стою вот так: опустошенная, раздавленная. И убеждаю себя, что всё в порядке. Что пройдёт какое-то время, и я привыкну и к этому. Также, как когда-то научилась жить с болью. Я смирюсь, просто не сейчас.

Одно лишь знаю точно — Демид не узнает, как я схожу с ума от его взгляда. Ему это просто не надо.

Замечаю, что Оксана смотрит на Бронского и, видимо, ждёт какого-то ответа. Она даже тянется к нему, несмело касаясь своей рукой его. Прямо сейчас нужно разворачиваться и уходить, но я не двигаюсь, хоть и понимаю, Чистякова рассчитывает на поцелуй, а значит, есть повод.

Но вопреки моим опасениям, Демид лишь бросает что-то коротко, в ответ её руку не сжимая, после чего девушка обнимает себя за плечи, немного отстраняясь, ветер закидывает ей волосы на глаза, но она их не убирает, молчит, они молчат, а потом Оксана кивает и разворачивается, стремительно направляясь в сторону подъезда.

И пока она не скрывается из вида, Бронский смотрит ей вслед. И лишь когда дверь, издав скрип, звучно бьётся, захлопываясь, он засовывает руки в карманы, и теперь я приказываю себе собраться. Потому что Демид снова ловит мой взгляд.

На этот раз его тяжёлый, мрачный, но я как мазохиста окунаюсь в него снова. По телу проносится дрожь, по венам расползается отчаяние — Демид направляется ко мне, и ещё один напор я могу просто не вынести, поэтому заранее себя готовлю к очередной пытке. Уже поздно бежать, а значит, нужно срочно брать себя в руки. Показное безразличие — моя главная защита.

Бронский останавливается передо мной, и я до боли сжимаю ремень на сумке, чтобы ничем себя не выдать.

— Я ведь предупреждал. Твой Глеб вообще о чём думает?

Укоризненный взгляд обезоруживает, я хочу возразить — не мой. Но сам вопрос не об этом, и я тут же задаю ответный:

— А тебе какое дело?

Демид сжимает губы, он злится, но я выдерживаю, смотрю прямо.

— Я звонил тебе.

Киваю:

— Я видела. Ты что-то хотел?

— Хотел.

Низкий голос и взгляд в упор.

Жду продолжение, точно зная, оно последует.

— Давно была в Чертаково? — спрашивает Демид, прищуриваясь. Я не знаю, почему он упоминает деревню, где мы жили с бабушкой, лишь догадываюсь.

— Если это снова намёк, чтобы я убралась из города…

— Тебя уже не отпустят, — подтверждает он мои сомнения, перебивая. Но тогда я не понимаю, зачем он заводит речь о месте, где я не была несколько лет.

— Почему?

— А ты сама не понимаешь?

Медленно качаю головой, потому что действительно всё происходящее в моей голове давно не укладывается. Я не важная персона, связей никаких нет, мне не за что мстить, от меня и пользы-то нет. Я практически никто в этом городе: ни родни, ни друзей, да и с работой не складывается.

— Официально, через тебя теперь просто надавить на Глеба, — звучит простой ответ.

Демид усмехается. И хоть на лице на мгновение появляется подобие улыбки, в глазах Бронского по-прежнему злость:

— У твоего парня не хватило ума тебя отгородить.

— Он не виноват, что в этом городе творится беспредел и пробиться, если ты не угоден «боссам» невозможно, — защищаю в ответ, чувствуя, как к щекам подступает жар.

К Астахову у меня и самой есть вопросы, вот только его вины точно нет, что в городе такими варварскими методами, добиваются целей. Шантаж и угрозы, избиения и странности на дорогах. И все из-за квадратных метров, пусть площади действительно впечатляющие.

Бронский качает головой, и от его взгляда, я на миг задерживаю дыхание, он делает небольшой шаг:

— Ты просто не понимаешь, куда он влез.

— Мне достаточно того, что его избили, — снова отбиваюсь, стараясь дышать размеренно, разозлить Демида не входит в список моих целей, но я вижу, как он мрачнеет от каждого моего слова.

— И, видимо, сильно приложили головой.

— Глеб пошёл на ваши условия. Пошёл ведь?

— Это он тебе так сказал? — снова ухмылка, в груди появляется тревожное чувство. Астахов мне действительно сегодня ничего такого не говорил, он просто просил прощения, что втянул меня в это и пообещал, что меня не тронут.

— Ты вчера ему документы передал… Он должен был их подписать?

— Бумаги — это то, что мне удалось нарыть на предыдущих умельцев, которые Юдину дорогу пытались перейти. Это должно было убедить твоего парня передумать.

Бронский буквально выплевывает эту фразу.

— А он…

— Не передумал, по всей видимости.

Демид теперь наклоняется:

— Его проект так и висит в заявленных. Он доиграется, Лика.

— Но Глеб заявил, что меня не тронут, и Юдин отпустил меня…

— Юдин не отпускает, пока не добьётся своего.

Демид прищуривается, но не продолжает. Однако его слова на меня действуют, не верить Глебу оснований нет, но тогда зачем Бронскому говорить, что Астахов на условия не пошел? И почему меня в таком случае отпустили?

— Просто съехать от Глеба теперь мало, — прибивает Бронский к месту одним взглядом. И теперь понимаю, что он в курсе того, что от Астахова я ушла, но кажется, в сам разрыв не верит, считая, что мы играем на публику. — Он лишь выиграл немного времени, но это не значит, что его снова не прижмут.

Бронский приближается на опасное расстояние:

— Через тебя.

Демид нарушает все мои границы, эта близость меня добивает, и я опускаю голову, невольно переводя взгляд на его губы, лишь ненадолго задерживаюсь на них, скольжу взглядом ниже: шея, воротник, что угодно, только бы не встречаться сейчас с Бронским взглядом. Только бы он не понял, какие чувства до сих пор во мне вызывает. Утыкаюсь глазами в карман на пиджаке, очень надеюсь, что Демид не заметил, куда я смотрела.

Пытаюсь отвлечь себя мыслями о происходящем. Я верю Бронскому. Но он не всё мне говорит, что совсем неудивительно. Он и не обязан.

Только в голове всё равно не сходится пазл, и внутри саднит от одной мысли, что Демид со всем этим связан. Более того, принимает самое непосредственное участие, он в курсе всего, но не только не способствует тому, чтобы Мирослав остановился, но и кажется, сам видит только один исход — устранение Астахова со своего пути, с пути Юдина. Впрочем, я давно поняла, что далеко не всё знала о его деятельности.

А ещё отчетливо понимаю — в Бронском по-прежнему живет ненависть. Ко мне, к Глебу. К нам. Я это вижу в каждом жесте. Только не могу провести границу: его предупреждения — это угрозы или предостережения? Если он в самом деле пытается меня защитить, то почему возникает ощущение, что это желание не сильнее мысли поквитаться с Астаховым.

Перевожу дыхание и вновь поднимаю взгляд, смотрю в упор.

— Я съехала от Глеба не из-за Юдина.

Я не знаю, верит ли мне Демид, и имеет ли это значение. Он не выдает ни единой эмоции по этому поводу, и сердце снова сжимается. Бронский действительно игнорирует моё негласное объяснение. Словно отвергает, как и наше прошлое.

С чего я взяла, что ему не безразлична причина?

— Ты к Оксане? — спрашивает он, буквально оглушая меня именем той, к которой я ревную его и без упоминаний. Голос становится мягче, и я отчаянно не хочу верить в то, что её имя для него уже особенное. Запрещаю себе любые мысли в этом направлении и коротко отвечаю:

— Да.

Я малодушно умалчиваю о том, что ночевать у нее не собираюсь. И хоть понимаю, их с Демидом совместная ночь дело времени, да и возможно, между ними что-то уже произошло. Не знаю и то, рассчитывал ли он сегодня на что-то с ней, и пусть я ничего не изменю, но сегодняшнюю ночь, Бронский, возможно, не проведёт в еёквартире.

Это низко, но я вряд ли буду винить себя за это.

Мы молчим, выдерживаю его взгляд даже когда он сам опускает его на мои губы и вновь поднимает. Сердце снова принимается колотиться, такими темпами до полной остановки недалеко, а пока что возникает ощущение, что всего жалкое мгновение до сумасшествия.

Вот сейчас, он отбросит все условности и сорвётся, заключая меня в объятия. Зароется одной рукой в мои волосы, другой прижмет к себе так крепко, что закружится голова. И поцелует. Жадно, настойчиво, как раньше, как до нашего разрыва. Как совсем недавно, у его порога.

Но он этого не делает.

— Спокойной ночи, Лика, — произносит вместо этого довольно сухо. И сам делает шаг назад, так же глядя в глаза.

А я вдруг понимаю, что во время разговора упустила кое-что очень важное.

Демид пользуется паузой, разворачивается, чтобы уйти и даже делает два шага, оставляя мне лишь дерзкий аромат своего парфюма, но я не могу не задать возникший вопрос:

— Почему ты спросил про Чертаково?

По пустынной улице от моего голоса прокатывается эхо. Демид замирает, а потом медленно оборачивается. Ловлю мрачный взгляд и хмурюсь — в груди всё сжимается от плохого предчувствия.

— Ваш дом сгорел.

— Ч… что?

Широко распахиваю глаза от этой новости, здесь дело не только в последствиях. Есть кое-что ещё. Возникает совершенно нелепая ассоциация, вот только пока что не могу оформить её в конкретную мысль.

— Но… что… как? — пытаюсь подобрать слова, но ничего не выходит. — Откуда ты знаешь?

Он прищуривается и чуть наклоняет голову. Смотрит настороженно:

— Ты действительно не в курсе? — не отвечает на вопрос.

Растерянно качаю головой:

— Нет.

Демид внезапно оказывается рядом, он берёт меня за плечи и заглядывает в глаза, этот порыв выходит таким неожиданным, что я даже среагировать не успеваю, коротко выдыхаю, приоткрывая губы. Мне кажется, он и сам не понимает, насколько сейчас близко ко мне, снова окутывает ароматом сандала, и я лишь распахиваю глаза, теряя все слова на свете.

Плечи горят от прикосновений, даже несмотря на то, что я в пиджаке. Внезапный порыв ветра заставляет на мгновение закрыть глаза, и в голову врываются сотни вопросов. Допустим, Демид мог узнать об этом, раньше меня, его номер мог сохраниться у соседки, которая за домом по нашей просьбе присматривала. Мы когда-то приезжали в деревню вместе, и Демид оставлял контакты для связи, но как пожар вообще мог произойти, если там даже не жил никто?

Совершенно глупая мысль проносится тут же: даже в деревню мне теперь не вернуться. Пусть я и не собиралась.

Сам дом ветхий, там гореть-то нечему. В свое время выяснилось, что я и продать его не могу. По документам он не был наш, хозяева — дальние родственники, даже не мои, мужа бабушкиной сестры, которых я в глаза никогда не видела.

Мы как-то созванивались, но у них всё не было времени приехать, да и дом в этой дыре их явно не интересовал, кажется, его даже выставляли на продажу, но покупатель так и не нашелся, а родственникам «из-за копеек» и заброшенного участка ехать сюда не хотелось. Они все перебрались заграницу.

Я тоже не претендовала на квадратные метры, и хоть в тех стенах оставались вещи из моего детства, единственная, из-за кого туда ещё приезжала — бабушка.

После того, как её не стало, я там была всего несколько раз и очень давно.

Меня так выбивает из колеи новость о пожаре, что я только сейчас замечаю, как внимательно меня разглядывает Демид.

— Чёрт, — выносит вердикт он, хмурясь. — Даже не знаю, что хуже.

— Объяснишь, что это значит?

— А это значит, — Бронский делает паузу, снова слишком пристально рассматривая, словно решает прямо сейчас, стоит ли вообще что-то пояснять. Он сжимает зубы и мрачнеет: — Что твой парень идиот.

Игнорирую то, как высказывается об Астахове Демид.

— Это как-то связано с тем, что Глеб влез в… — осекаюсь, но всё же произношу: — В дела Юдина?

Бронский молчит, и я уже теряю надежду, что от него вообще что-то можно узнать, что он поделится своими мыслями на этот счет, но неожиданно Демид произносит:

— Возможно.

И я замираю. Одно слово. Но то, как оно звучит и от кого, заставляет поёжиться. Демид отпускает мои плечи, и теперь обхватываю себя сама. Только что меня бросало в жар, а теперь по спине расползается холод.

Дело ведь даже не в том, что у меня ничего не осталось, и что ехать мне теперь совсем-совсем некуда, вряд ли бы Юдин или его люди решили оставить меня в городе таким образом, а значит, причина в другом. Что такого сделал Глеб, что поджигают никому не нужное ветхое строение?

Ценного там ничего нет, бабушка не хранила запасы золотых изделий, жили мы всегда более, чем скромно, из самого ценного пара моих детских фотографий, даже фото моих родителей у бабушки не сохранилось, всё потерялось при переезде в деревню.

Тогда если это поджог, то зачем? Это у них такие методы запугивания? Или всё же это пришествие не связано с тем, что творится вокруг?

Хочу задать вопрос, но Бронский ухмыляется и качает головой, словно предупреждая, что откровенничать в его планы не входит.

Он теперь без слов разворачивается и снова идёт к джипу, больше ничего объяснять, по всей видимости, не собираясь.

А я остаюсь один на один с обезумевшим пульсом и мыслями, которые точно сведут меня с ума, если я позволю им задержаться в голове хоть ненадолго. Испытываю досаду, словно мне показали край картины с ярким фрагментом, но всё равно, что представляет собой полная, неизвестно, у меня лишь есть один пазл, яркий, вызывающий странные ассоциации, но он лишь один из ста.

И пока Бронский садится в машину, пока джип срывается с места, оставляя после облако пыли, я так и стою, переваривая новую информация. А потом спешно иду к подъезду, на ходу, кусая губы, и только закрыв за собой дверь, опираюсь на неё спиной и выдыхаю. Чёрт знает, что происходит, и чем дальше, тем больше понимаю — я должна разворошить прошлое.

На время закрываю глаза, глубоко дышу.

И вдруг осознаю, что из этого разговора кое-что удаётся выяснить. Пока что далеко не всё, но некоторые выводы, пусть даже болезненные, сделать можно.

Во-первых, Демид в курсе, что я была у Юдина, он это напрямую не говорит, но ведь откуда-то он обо всём знает, не от Глеба же, а значит, мои предположения верны. Он с Мирославом заодно.

Во-вторых, он почему-то считает, что я могу знать больше. Что я в курсе про дом, что мы с Глебом придумали какой-то план? И насколько я знаю Демида, у него должны быть основания так считать. Он верит глазам, но никак не слухам.

Воспоминания врываются так резко, так болезненно, что хватаюсь за голову, зарываясь в волосы пальцами.

Не сейчас, не здесь. Я не готова окунаться снова.

Мотаю головой, отгоняя наваждение — обороняться от прошлого становится всё сложнее, но кажется, мне придется окунуться в него снова, чтобы понять, в какой момент всё пошло не так.

И я чувствую, меня ждут открытия. А пока что мне нужно забрать свои вещи.

Поднимаюсь по ступенькам и звоню в дверь, она распахивается практически сразу, и вижу в глазах Оксаны испуг, девушка меня рассматривает внимательно, и догадываюсь, что, скорее всего, она заметила, если не нас, то не сразу отъехавший после их расставания джип Демида.

Не испытываю злорадства, напротив, понимаю, что эта молчаливая ревность Чистяковой — единственное, что мне остаётся. Как ни крути, у Оксаны есть все шансы быть с Демидом. Раз он с ней возится, значит она ему небезразлична.

— Я за сумкой, — произношу уверенно и перешагиваю порог, заметив, что хозяйка квартиры отходит в сторону, пропуская меня внутрь, но вряд ли дружеские посиделки в её кухне хорошая идея.

— Ты не останешься? — мне кажется, или я слышу в ее голосе ноты отчаяния? Странная она всё-таки.

Держать меня ближе ей больше нет смысла, во-первых, я уже призналась, что Демид появился снова в моей жизни не ради возобновления отношений. А во-вторых… во-вторых, он её сегодня не поцеловал в ответ, лишь потому, что увидел меня. Не думаю, что он о моих чувствах заботится, скорее не хочет устраивать ненужный спектакль за счёт Оксаны.

Но об этом она, конечно, не знает. Поэтому задает мучающий её вопрос:

— Ты к Глебу или… — Оксана вздыхает, но не продолжает, кусает губы и смотрит так, словно сейчас расплачется. У меня нет никакого желания перед ней отчитываться, но её не заданный вопрос отзывается в груди болезненной тяжестью. Как бы сейчас не переживала Оксана, но я не нужна Бронскому.

— Или, — произношу в ответ и беру сумку, которая стоит тут же в прихожей. Но на выходе всё же останавливаюсь и произношу:

— Он ещё не далеко уехал, если позвонишь, сможешь наконец убедиться, что я тебе не помеха, — усмехаюсь, хотя на самом деле вместо веселья в сердце горечь.

Я слышу, как она тихо произносит под нос, когда захлопываю дверь, оставив ключи:

— Он не приедет.

Не знаю, почему она так говорит, но я не та, кто её примется успокаивать. Поэтому выбегаю на улицу, словно после очередной пытки. А закинув сумку в багажник, сажусь за руль, завожу авто и вскоре выжимаю педаль, мчась по ночным дорогам пока ещё к неизвестности.

Смазанные линии вокруг, сменяются тёмными улицами, ни фонарей, ни признаков жизни. Я даже скорость снижаю, потому что ощущение, будто пробираюсь на ощупь. Сама не знаю, зачем сюда приезжаю, и резко разворачиваясь, ищу глазами переулок, который сможет вывести меня на набережную.

И лишь когда оказываюсь на парковке у парапета, бью по рулю, задевая сигнал, откидываюсь на сидение, зажмуриваюсь.

А вот теперь можно.

Почти четыре года назад

Едкий дым врывается в воспоминания через время и расстояние, никогда не видела ничего подобного, никогда не испытывала такой ужас. Языки пламени возвышаются над старым одноэтажным домом, стены которого уже потрескались так, что местами образовались щели. Ветхий дом стоит на окраине района, прямо на возвышенности у спуска, поэтому его хорошо видно даже отсюда, с набережной.

— Поехали домой, — испуганно говорит Оксана и даже пятится, хватая меня за локоть.

Всё же не самое лучшее время мы выбрали для прогулки. И хоть находимся на достаточном расстоянии, но сильный ветер стремительно разносит по округе новые очаги, и вскоре становится понятно, что происшествие обретает масштаб катастрофы.

Вой сирен, гул, крики, окутанный пламенем район значительных размеров, и тогда еще не верится, что он может сгореть полностью.

Но стихия не спрашивает о нашей вере в неё, она показывает своё величие, захватывая новые территории и громко смеётся, глядя на жалкие попытки её остановить до того, как она сделает своё чёрное дело.

Демид звонит очень вовремя, и Оксана не скрывает своей радости, тогда я принимаю её взгляд, обращенный на моего будущего мужа, за благодарность, что он так быстро нас забрал — сейчас же вижу в этом подтекст.

Но больше уличить девушку не в чем, вскоре она сама просит высадить её у дома, оставляя нас наедине, и мы с Демидом едем к нему. Он сегодня слишком на чем-то сосредоточен, хоть и улыбается, когда ловлю его взгляд.

Мы уже почти год вместе, а я до сих пор схожу с ума, когда он так на меня смотрит, и всё же чувствую — он чем-то всерьёз обеспокоен.