Глава 18

Кто сегодня без греха?

© М. Круг «Отпусти мне, батюшка, грехи»

Сауль

— Так останешься?

— Нет, Лена. Не останусь. Займи ребенка. Есть серьезный разговор.

Голубева мягко кивает и уводит сына в другую комнату. Отстраненно слушаю, как, включая ему телевизор, приглушенным тоном дает наставления.

— Полчаса посидишь тихонько? Нет, я не забыла о своем запрете на мультики перед сном… Ну, ты же еще не ужинал… И потом нужно вымыть голову… Посиди, хорошо? Я быстро… Еще раз прости, что так получилось… — последнее, возвратившись в гостиную, уже для меня проговаривает.

Останавливаю взглядом.

Знает, как я не люблю суматоху. Замирает в паре шагов от меня, сдерживая свойственную ей беспокойность движений. Но говорить не прекращает:

— Викторию Игоревну срочно вызвали в отделение, и она не смогла забрать Матвея. Но ты все равно оставайся, он быстро засыпает. Поужинаем и…

Отворачиваюсь к окну, даю Голубевой возможность перевести дыхание. И невольно напрягаюсь, чувствуя, как она мягко льнет грудью к моей спине. Горяча дыханием между лопаток, обвивает руками торс.

— Тебя давно не было… Я соскучилась.

Нет смысла тянуть.

Отстраняясь, поворачиваюсь к ней лицом. Пытаюсь проявить участие, но, должен признать, меня совсем не трогает ее душевное состояние.

— Лена, это наша последняя встреча.

Она отшатывается назад и вздрагивает, инстинктивно обхватывая себя руками.

— Как? Почему? Что… Что не так?

— Ты можешь звонить в любой момент. Я по-прежнему буду вам помогать. Сумма не изменится.

Голубева вдыхает так резко и громко, будто задыхается. Прижимая к губам руку, ладонью пытается остановить то, что сейчас неспособна контролировать одной лишь волей.

— Но… Я не понимаю. Нет. Нет. Я без тебя не смогу, — прерывисто и задушенно частит сквозь слезы.

Только этого мне, блядь, не хватает.

— Сможешь, Лена, — прихватывая ее за плечи, с силой сжимаю.

Хочу, чтобы пришла в себя.

— Нет, не смогу! Я к тебе… Рома, я же к тебе так привыкла…

— Конечно, привыкла. В этом и проблема. Пройдет время, отпустит.

Любая привычка — зло. Ни к чему нельзя привязываться. К людям особенно. Чтобы потом не приходилось вот так вот с кровью отрывать.

Будь я другим человеком, мне, вероятно, тоже было бы трудно. Лену Голубеву я помню с растрепанными толстыми косами и сбитыми коленями. Мы выросли в одном интернате. Я раньше ушел, когда загремел по малолетке. Связь ни с кем из своих не поддерживал. Просто не возникало желания.

А лет пять назад мы с Голубевой встретились, как говорится, волей случая. Ее сожитель задолжал нам крупную сумму денег и никак не расчехлялся расплачиваться. Все завтраками кормил и обещаниями. Заявились с Назаром к нему домой, а там она — Ленка. С пузом, на сносях. Позже выяснилось, что урод этот ее поколачивает и чмырит. Заступился, как за свою. А когда тварь эту загребли менты, впрягся помогать. Так и завертелось, нам обоим это было удобно.

Но сейчас Голубева едва не воет.

— Нет… Нет… Не пройдет… Ты же меня бросаешь… Что я сделала не так?

— Ничего не сделала. Не зацикливайся на этом.

— Но как же… Это из-за свадьбы? Из-за того, что ты женился? Так мне все равно!

— Нет, не поэтому.

Я разрываю с ней отношения не из каких-то там моральных соображений. Просто мне больше не нужно. После свадьбы я так ни разу к Елене и не наведался, а держать кого-то на привязи, чтобы появиться раз в полгода — не в моих принципах.

— Я не понимаю… Я не смогу… Прости, если что-то не так… Прости, пожалуйста, прости…

— Успокойся, Лена, — понимая, что размазало ее неслабо, выталкиваю уже жестче. — Приди в себя. Не устраивай сцен. Подумай о сыне.

Рвано вздохнув, захлопывает рот. Но по лицу вижу, тяжко ей это молчание дается.

— Послушай меня. Слышишь? Кивни, — чтобы выполнила эту просьбу, приходится ее встряхнуть. — Если Харламов станет беспокоить, сразу мне звони. Надо будет, человека к вам приставлю. Ты слышишь меня, Лена? Понимаешь?

Снова кивает.

— Он не станет, — выдыхает едва слышно и отводит взгляд. — Нет, он не станет. Кишка тонка.

— Это хорошо. Для него.

— Да…

* * *

Мысли о Лене быстро вылетают из головы. Вместо них лезут другие. О сумасшедшей девчонке — единственной во всей вселенной, которая носит мою фамилию. Мою. В том смысле, что это не банальное совпадение. Она — моя. Как-то в последнее время пригружает этот факт. То ли осознание запоздало настигает, то ли мое отношение к ней меняется.

В груди что-то странное копошится. Жжет приступами.

Совершая медленный глубокий вдох, пытаюсь отсеять зерно истины в этих ощущениях. Да не получается. Непривычно это, но решительно не стоит той концентрации, которую я спускаю на девчонку. Существуют вещи глобальнее и важнее.

Катерина не позволяет лечь спать голодным. Дожидается и, едва вхожу в кухню, принимается разогревать ужин.

— А панночка сегодня снова отказалась от еды, — докладывает, пока я ем. — Отнесла ей в спальню, так она ни к чему не притронулась. Я уж звонить не стала, предположила, что вы быстрее вернетесь…

— Собери что-то. Отнесу.

Спокойно заканчиваю и, прихватив поднос с едой, поднимаюсь на второй этаж.

Что за невыносимая девчонка? Почему все должны с ней нянчиться? По поводу еды был у нас разговор уже не единожды. Относил ей, предупреждал, что в следующий раз на заднице неделю сидеть не сможет. Но, нет же. Как и со всем остальным — лишь бы против пойти.

Мне нахрен не нужно, чтобы я как пёс ей жратву по ночам таскал. Но и чтобы она из-за своего упрямства в жердь превратилась, тоже не хочу. Она же дурь отчаянная — сдохнет мне назло.

На волне этих мыслей, по дороге в спальню, скопленная за день усталость чудесным образом рассеивается. Взмывает под глотку раздражение, а следом и вовсе — жгучая ярость. Та самая — особенная, которая обнаруживается во мне только на Юлю. Кровь по жилам бурлит, распирает их и накаляет огнем тело.

Из-за хронической занятости последние неделю-полторы на многое глаза закрывал. Списывал ее неосторожные порывы на переживания. Да никак она не оправдывает этих поблажек. Наглеет только больше. Сама же нарывается: то голос повышает, то молотит чушь всякую.

Больше всего бесит, что нихрена она с первого раза не усваивает. На импульсе делает, что в голову взбредет. Забывает обо всем, что вдалбливаю ей с исключительной терпеливостью.

Просил жрать нормально — и вот ответ. За день две кружки чая и один бутерброд, который, ввиду этих ее «антимясных заморочек», отнюдь не сытный. От Макара знаю, что в городе она тоже ничего не ела.

В спальне черно, как в страшной сказке. Лишь полоса света из коридора дает мне возможность передвигаться. Уже не испытываю удивления. Помню, что Юля любит спать именно в такой беспросветной темноте.

Оставляю поднос на столике и направляюсь к кровати, чтобы зажечь настольную лампу и растормошить спящую принцессу.

Едва желтый свет пожирает густую черноту, в спину меня ударяет ледяной волной.

Постель заправлена. Юли нет.