Глава 57

За тобою вслед подняться,

Чтобы вместе с тобой разбиться…

© Наутилус Помпилиус «Одинокая птица»

Сауль

В доме так тихо, слух режет. Я теперь не переношу подобную звенящую пустоту. Еще мокрыми руками подкатываю манжеты рубашки к локтям и направляюсь к выходу на задний двор. По привычке ступаю размеренно и неспешно, но изнутри что-то так и подгоняет. Не в силах воздействовать на внешние показатели, управляет внутренними. Грудь чаще и резче поднимает. А стоит увидеть Юлю с сыном на качелях, сердце гулко вниз обрывается. И тут же, будто на пружине, хлестко обратно возвращается. Секундная заминка, казалось бы, а ощутимо.

— Ты снова рано, — улыбается мне жена.

— Да, — поджимаю губы и, в попытке выровнять дыхание, медленно через нос втягиваю прелый и влажный осенний воздух.

Ловко перехватывая Богдана, Юлька подскакивает вместе с ним на ноги и без промедлений выступает мне навстречу.

Трогаю ладонью ее поясницу. Весомо давлю, чтобы ближе к себе подтолкнуть. Наклоняюсь и целую сразу в губы. Оторвавшись, в глаза смотрю и снова целую. Дольше. Глубже. Жаднее.

— Рома, — упираясь ладонью мне в грудь, отодвигается. Звонко смеется, не представляя, что этот радужный перелив в моей груди эхом расползается. — В саду мальчики.

Только моя мурка может называть бритоголовых мужиков мальчиками.

— Чем занимаетесь? — спрашиваю и вновь подвисаю на ее счастливом личике.

— Да так… Вышли на солнышке погреться.

Машинально вскидываю голову к небу. Да, кажется, словно осень передумала и сбежала, а лето вновь вернулось. Но это тепло обманчивое. Густой воздух рябит раскаленными солнечными лучами, а от земли уже холод тянется.

— Все хорошо? — часто это спрашивает.

— Все хорошо.

Богдан, требуя внимания, настойчиво вцепляется мне в ворот кулачками, и я, опомнившись, забираю его у Юли.

— Бо, — при взгляде на сына уголки губ сами собой приподнимаются. — Массу набираешь, сын. Молодец, — он широко мне улыбается, а потом уже знакомо смеется, разрывая во мне последние нити стойкости. Вот так бывает, да. От таких простых вещей у меня, всего того конченого мудака, весь мышечный корсет дрожит. — Как ты его носишь, Юль? Не тяжело?

— Ну, если долго только, тогда тяжеловато… Но так-то он не за один день вырос. Постепенно привыкаю к нагрузкам. Бодя и родился большим, так что…

Тема, к которой я до сих пор не решаюсь даже приблизиться. Но все же спрашиваю:

— Как это было?

— Нормально, — нарочито бойко отмахивается моя Юлька. — Правда. Все, как по учебнику. Идеально.

Врет ведь. По глазам вижу. Хочу ее прямо сейчас обнять. Боль ее впитать, всю себе забрать. Только не получится уже, она ее прошла в одиночку. Без меня. И это хуже, чем я мог бы предположить. Пожар внутри.

— Иди сюда, мурка моя.

Обнимаю, она в ответку руками обвивает. Запрокидывая голову, в глаза заглядывает.

— Слушай! Слышишь? — притихает, скорчив забавное личико. — Тоня с Момо что-то новое для сада придумали. Теперь с громкими спорами реализуют. Все твои мальчики на стреме, — беззаботно хохочет. — А ты заметил, как Семен на Момо поглядывает? Надо их поженить!

Ну, пиздец… Мы что, рабовладельцы, такие решения принимать?

— Семен на всех поглядывает. На то он и Семен.

Юлька цокает, недовольная тем, что я не разделяю ее матримониальных планов. Может, там что-то такое и есть… Мне откуда знать? Я будто ослеп. Никого кроме нее не вижу.

— Вчера за ужином он как заколдованный на Момо смотрел. Да! Говорю тебе!

Киваю, отстраненно принимая эту информацию. В таких вопросах проще согласиться, чем спорить. Пусть Семен сам огребает.

Глядя жене в глаза, как бы между делом, сообщаю:

— Надо нам Богдана покрестить.

Считываю ее реакцию. Она в замешательстве, но вроде как не совсем против.

— Хм… Давай покрестим.

— Завтра. Я договорился.

После этого Юля ожидаемо фыркает и качает головой. Жду, когда начнет возмущаться, что я в очередной раз сам все решил. Но, к моему облегчению, этого не следует.

— Тогда я хочу японского консула на обед, — нахрапом выдвигает моя мурка. — Мы с Момо скучаем по Японии. Будет с кем поговорить. М?

— Японского консула? — заторможенно мигаю, всматриваясь в ее глаза. — Надо? Пригласим.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно, — с самым важным видом полирую свое обещание. И тут же добавляю уже по факту: — Ставницеры будут.

— Тогда и Ритка с женихом прискачет, они на сборы быстрые. Полинка, Макар — тоже не откажутся. А почему сейчас? Что ты надумал?

— Я так решил.

Не хочу говорить даже ей, но теперь для меня, великого «конченого антихриста», как окрестил меня однажды тесть, это очень важно.

Юля некоторое время молчит. Прикусывая губу, разглядывает мое хмурое лицо. А потом мягко улыбается и кивает.

— Возьмем Макара и Риту в крестные.

— Решили, значит.

Как же охренительно здорово, что теперь мы все вопросы обсуждаем в спокойных тонах и обязательно приходим к компромиссу! Юлька моя может еще и посмеяться, когда я по старинке наглею.

Смотрю на сына. Прижимаюсь губами к темной, словно шелковистой, макушке. Бездумно вдыхаю его запах. Грудь будто больше становится. Распирает ее нехило. Это не всегда только приятные ощущения, но я привыкаю. Порой, конечно, еще охреневаю с самого себя, что способен на такие чувства, но уже нет того стойкого сволочного упрямства, какое цвело буйным цветом в начале наших с Юлей отношений.

Ловлю в фокус ее блестящие от слез глаза, и первым порывом удавиться хочется. Потом я догоняю, конечно, что это тот самый счастливый отражатель. Ближе ее притягиваю. Слышу, как порывисто вздыхает и прячет у меня на груди лицо.

— Юля… — целую ее в висок и ухмыляюсь просто потому, что мне хочется. — Нагрелась? Солнца мало или много? — спрашиваю осипшим голосом.

— Много, — отзывается она прерывистым шепотом.

И вцепилась ведь, ногти ее на лопатках чувствую.

— Ослепило?

— Ага.

— В дом идем?

— Угу.

— Идем.

Встряхнувшись, расправляет моя мурка плечи. Улыбается так, как только она, моя родная, умеет. Вот что по-настоящему ослепляет. Люблю, когда она так делает. Мне обычно подобное проявление эмоций чуждо, но ее улыбку тяжело игнорировать. Сам не замечаю, как в такт с ней чаще дышу и улыбаюсь так в охоту.

— Богдан хорошо спал в обед? — тут голос уже по иной причине хрипнет и падает.

— Не очень.

— Есть шанс, что ночью будет спать нормально?

Юлька краснеет, но не от смущения. От удовольствия. Смеется понимающе.

— Тоже на это надеюсь.

Мы вместе пытаемся приучить сына к раздельному сну. Теперь он занимает соседнюю комнату, и по ночам единственной соединительной точкой между нами служит радионяня. В доме хорошая звукоизоляция, поэтому без этой штуки не на что надеяться. Юля и с ней все еще вскакивает и со словами «вдруг что-то сломалось» несется лишний раз проверять.

Ночи наши, несмотря на углубляющуюся темную пору, короткие. Но, следует заметить, весьма и весьма насыщенные.

Тот, кто меня когда-то нарек Архангелом, Юлю мою не видел. Черный ангел во плоти. Столько в ней всего намешано, не перестаю удивляться. Днем, кажется, все та же чистая невинная девочка. А ночью, когда начинается наше личное время, огонь в ней пылает. Смотрит моя Юлька совсем по-другому. Одуряюще бесстыже и порочно. Вся кровь махом в пах уходит, и я забываю, что каждый день себе обещаю быть с ней осторожным.

Срывает все заслонки. Заставляет полноправно звериное нутро обнажить.

Да, я все тот же конченый мудак, дико прусь от того, что могу каждый день свою любимую мурку трахать. Стараюсь, безусловно, стараюсь обходиться с ней не слишком грубо. Пока сама Юля не подталкивает меня к краю, провоцируя тягу действовать откровенно жестче.

Бесцеремонно срываю с нее платье. Трусы вниз по ногам рывком стягиваю. Она вскрикивает, но в этом грешном звуке нет и грамма протеста.

— Ох, черт…

— Что ж ты, мурка, неосторожная такая…

Вжимаю ее лицом в матрас. Бегло пальцами по позвоночнику прохожусь. Нагло обхватываю округлые ягодицы. Скольжу ладонями ниже и широко развожу ее бедра. Трогаю пальцами влажные и припухшие половые губы, с упоением размазываю по нежной плоти соки ее порочного удовольствия. Приставив к ее жаркому входу член, не сразу толкаюсь. Жду, пока Юля, постанывая, тереться об меня начинает. Подаваясь назад, самостоятельно нетерпеливо насаживается.

С низа моего живота горячая волна поднимается. Кажется, что грудная клетка одномоментно расширяется и сжимается. Инстинктивно голову назад откидываю.

Шипим в унисон. Потом так же протяжно стонем. Все у нас с моей муркой естественно и до безобразия пошло. Без наигранных вздохов и внутренней зажатости.

Сцепляю зубы и, крепко схватив ее за бедра, рывком вхожу до упора. Юля давиться воздухом, хныкает, но принимает. Сильнее прогибается в пояснице и судорожно комкает в кулаках простынь. Стонет долго и громко.

Даю ей несколько секунд. Сам глаза прикрываю и планомерно перевожу дыхание.

— Скажешь, когда будешь кончать… я хочу тебя в рот…

Милая… Моя милая Юлька…

Невидимым мастером под меня лично созданная. Она убить меня решила?

Впиваясь пальцами в ее бедра до белизны, несколько раз жестко двигаюсь внутри нее и, прохрипев нечленораздельное ругательство, резко выхожу. Разворачиваю, потому что лицо ее видеть хочу.

Наваливаясь всем весом, безжалостно вдавливаю свою хрупкую изящную мурку в матрас. Выбивая очередной задушенный вскрик, снова толкаюсь в ее жаркое влажное нутро. У самого по спине раскаленная волна сходит.

Ловлю пальцами ее подбородок. Глубоко целую, крайне пошло. Но нам с Юлей так нравится. Она принимает меня всем своим существом. И я врываюсь грубо и жадно.

Она сходу дрожать начинает — выразительно и часто.

— Юлька… Юлька… Останови меня… Попроси быть мягче… Давай займемся любовью… Хочу с тобой ласково… — покрываю быстрыми голодными поцелуями ее шею и плечи. — Хочу тебя избаловать… Ласково хочу… Тебя, мурка моя, ласково… — тонкую кожу всасываю, влажно кусаю, неосторожно следы оставляю.

— Ты и так со мной ласков… Рома… Мне нравится… Ты ласков…

Сцепляемся взглядами. Слушаем надрывное дыхание друг друга. А потом я начинаю в ней двигаться, и мы, в поисках дополнительного ресурса, уже губами врезаемся. Одержимо и долго целуемся.

Не прекращаю вбиваться, пока Юля не кончает. Она отрывается и, прокричав мое имя, вгрызается зубами мне в шею. Я это лишь отстраненно отмечаю. Все силы в другом месте сосредоточены. Мать твою, как она сжимает… Пульсирует, обжигает, топит в вязкой влаге своего наслаждения. Двигаюсь в заданном ритме, чтобы продлить ее удовольствие, хотя самого уже темным полотном накрывает.

— Я сейчас… Не передумала? — удерживаю ее взгляд, пока в нем отдаленная ясность не мелькает.

— Нет… Хочу…

Содрогнувшись, резко выскальзываю из нее. Приподнимаюсь на руках и схожу с кровати. Выпрямляюсь у подножья. Юля следом соскальзывает и практически падает передо мной на колени. Прикрывая глаза, осознавая, что сейчас мне, чтобы кончить, достаточно одного ее вида. Чувствую ее горячее дыхание, жар губ и неторопливую жадность влажного рта. Не в первый раз она у меня сосет, но я каждый раз с катушек слетаю.

Открываю глаза. Жадно вбираю образ. Надавливая Юле на затылок, толкаюсь, насколько она позволяет, придерживая меня у основания пальцами. Хочу растянуть процесс… По моему сильному перекачанному телу проносится одуряющий трепет, и я начинаю бурно кончать. Юля давится и глотает, глотает и давится… Я заставляю себя податься назад, чтобы позволить ей восстановить дыхание. И, плывя от острейших вихрей удовольствия, глажу ее по щеке — в этом и во взгляде сейчас вся моя ласка. Она вдыхает, смаргивает слезы и сама ко мне тянется. Языком по моему члену проходится, облизывает с выраженным удовольствием.

В который раз, расталкивая темных демонов, в душу мне врывается. Да, маленькая, ты там давно главная. Единственная моя. Родная. Любимая.